Московские праздные дни полностью

Третье лето

Бабье лето проходит ровно. Венок осенних праздников разворачивается от Рождества Богородицы к Покрову.

Третье лето есть настоящее (совершенное) время Москвы. Короткое, не далее Покрова; оттого так ярок холодный чистый воздух. Виды Москвы, точно облитые стеклом, недвижны, если не считать движением падение листвы. Шорох листьев под ногами представляет собой особый звук: мы ворошим время. Оно встает из-под ног фонтанами, течет не по прямой, но кругом, живет пространством, взмывает и оседает праздно. Праздник времени разрешен: начался церковный год, Москва отметила Новолетие.

Не в начале, не в конце, но в середине, сердцевине сентября, где во внешней скорлупе спрятано ядро света.

*

Новолетие, или Индикт, приходится в календаре на 1 сентября по старому стилю. К сегодняшнему дню этот праздник передвинулся на середину месяца и продолжает дрейфовать по одному дню в сто лет — внутрь сентября. Там его место — не во внешней, смутной и холодной половине месяца, но внутренней, где после Индикта и Рождества Богородицы наступает покой и до порога Покрова в помещении Москвы разливается тихое бабье счастье.

Москва за прошедший год узнала время, освоила его устройство, нашла должное отношение к его нестойкому феномену и сама теперь стала время воплощенное, внутреннее помещение времени. Это сокровенное помещение лучше всего наблюдать сейчас, бабьим летом, когда Москва сама с собой совпадает до последней черты.

Настоящие записки начались в такой как раз день, в момент осеннего совпадения Москвы с Москвой — смысл этого события я тогда не вполне различал, только наблюдал яркие, идеально сфокусированные московские картины и думал о земном рае.

Новолетие и брадобритие

До царя Петра праздник церковного Новолетия был тих и размерен. Многочасовые службы в храмах, в небесах роение сонных, словно стоячих галок, в Кремле, в толчее соборов, в золоте и дымах крестные ходы. Разумеется, не все было стояние и тишь — во все времена в Москве имели силу обычаи допотопные и просто языческие, и в Новолетие должным образом стреляло и громыхало.

Сказывался конец огородного сезона, начало эпохи заготовок: на столах строились крепости закусок, питие осуществлялось без меры. Господствовал квас, который впоследствии с успехом заменило пиво. Однако сие гастрономическое брожение происходило частно: по дворам, теремам и прочим деревянным норам — на лице встречающей золотую осень столицы осуществлялись мероприятия степенные, важные, благочинные.

Но наступило ужасное 16 декабря 7207 года, Петр Великий издал очередной указ, и буколический сентябрьский праздник был отменен: с 1 января устанавливалось новое, европейское летоисчисление, год наступал 1700-й.

Нововведение Петра Москве не понравилось.

Она продолжала отмечать прежний осенний праздник, теперь уже исключительно частным порядком, всякий на свой лад. Характер праздника рисовался определенно: он стал демонстративно московским днем. Главными чертами его сделались заливаемое пивом огородное пиршество, домашний характер, и, в противовес суете новых времен, совершенное безделье.

Наверное, с некоторыми оговорками этот праздник, столь изменившийся (спрятавшийся) с началом петровского века, можно считать прадедушкой нынешнего Дня города. Полная, однако, противоположность двух этих дней заключается в том, что нынешний сочинен властями и остается пока начинанием казенным.

Тогда этот новый пусть будет (когда еще будет?) праздничный день, а тот пусть остается праздным.

Самым замысловатым образом праздный день в начале XVIII века отмечала в Москве компания просинитов, записных фрондеров, классических московских чудаков, шутовских поклонников языческого персонажа Сина, олицетворяющего собой всякую природную (здесь –огородную) мудрость. Огородную потому, что вся Москва, по мнению просинитов, была сад и огород, поспевающий осенью точно к празднику. К тому же свидетельства об их сентябрьском отмечании дошли до нас в пестрых и нелепых картинках из «Огородной книги» — рукописного сборника, составленного в те годы. Автором документа назван отец Евлогий, по всей вероятности, коллективная фигура, выставленная в противовес спутнику Петра, всепьянейшему князь-папе Никите Зотову.

Сей коллективный Евлогий в твердокаменных выражениях пишет о праздном дне следующее.