Московские праздные дни полностью

Этим описанием одного мгновения в жизни Пьера Безухова и становится роман «Война и мир», роман-собор, в котором полнота совершившихся и будущих времен упаковывается в одно переполненное мгновение праздника. Сумма всех времен равна одному праздничному мгновению; Москва равна одному «никольскому» чудесному мгновению.

Он был так задуман и так написан, этот роман, в этом нет никакого сомнения. Это роман о чуде (встречи времен), написанный для того, чтобы совершилось чудо.

13. Это не сказка, а правда, разве что непривычная, трудно стыкуемая с классическим образом Толстого. Главный его роман есть описание одной секунды жизни главного героя.

Толстой готовился к написанию своего главного романа много лет, все тщательно рассчитал и приступил к работе в канун Николы 1862 года, собираясь закончить его, поставить последнюю точку с боем часов в канун Николы 1869 года, — обе эти даты были рассчитаны заранее.

Сплотить времена, воскресить родителей, победить болезни, войну и самую смерть. К окончанию работы в декабре 1869 года Толстой готовился особо: он намерен был поставить последнюю точку с боем часов. Он намерен был сам сосредоточиться так, как это сделал в его романе Пьер Безухов.

Толстой готовился к празднику и загадывал чудо.

14. И чудо произошло, хоть это было не вполне то чудо (прямое воскрешение родителей и победа над смертью), на которое рассчитывал Толстой. Это было чудо преображения Москвы. Его роман, так странно скомпонованный (странно для того Льва Толстого, к которому мы привыкли), так — собором — сложенный, долго читаемый и мгновенно в споминаемый, излагающий весьма субъективно историю войны 1812-го года, настолько точно пришелся Москве, что она в него поверила.

Роман «Война и мир» стал предметом особой московской веры, родом священного писания, которого сообщение важнее точной исторической информации. Роман о жертве и спасении Москвы, в котором она погибла и восстала из пепла, и вернула себе статус сакральной столицы России — еще бы она ему не поверила!

Москва Николаевна уверовала в рецепт мальчика Левушки. Льва Николаевича.

То, что совершил в сознании города роман Толстого, ни в коем случае нельзя ограничить рамками литературного впечатления. Совершилось ментальное (соборное) переоформление Москвы. Так же, как после войны и самосожжения был построен новый город, послепожарная Москва, так после прочтения толстовской «Библии» явилось новое самосознание Москвы; город воспринял себя заново, поверил в новый о себе миф и в соответствии с ним начал новую жизнь.

Москва вся переменилась: таково оказалось действие точно рассчитанного толстовского чуда. Это было прямым следствием события встречи девятилетнего мальчика с Москвой — и какой встречи! — когда в момент закладки нового кафедрального собора вместе с залпом нескольких сотен пушек в Москву вернулся 1812 год, когда вместе с прахом героев был на глазах у Левушки похоронен (к нему вернулся) его отец.

Одно необыкновенное, фокусное событие, чудо, совершенное в Москве, стало примером другому.

То и другое было праздником; тем чудесным состоянием времени, когда мгновение равно вечности, точка равна сфере, Москва реальная равна Москве идеальной.

К этому, собственно, и привлечено наше внимание; не литературоведческие экскурсы, но праздничный рецепт: вот что интересно в канун Николы.

Никольский праздник есть сам по себе канун — всего следующего года. Он уже есть фокус, в котором будущий год свернуто равен одному этому дню.

Это московский, декабрьский фокус: Москва готовится изъять себя из небытия, явиться точкой, Рождественской звездой. Ей необходимо теперь предельное сосредоточение, «безуховское» собирание памяти в одно ключевое, архимедово мгновение. Толстой рассказывает, показывает ей, как нужно собираться с духом в канун Николы. Она следует этому рецепту — и, новая, послепожарная, победная, является на свет.

Явление Москвы как ментального феномена чудесно, мгновенно, предновогодне.

Москва находится не столько в реальном пространстве, сколько в воображаемом, том именно загадываемом на Николу будущем помещении (времени). Все это было наполовину угадано, наполовину рассчитано Толстым. Поверив ему, новая Москва с головой окунается в никольскую веру.

Подводя некоторые итоги, можно сказать так: это праздничное явление — поклонение Москвы Николе — нельзя назвать в строгом смысле слова христианским. Тем более что три яснополянских Николая и с ними меньшой Лев, выдумавшие общими усилиями такой праздник, были те еще христиане.

Поклонение Москвы Николе разновозрастно и синкретично. Его невозможно уложить в рамки христианской веры. Это Никольщина, вера Москвы в «бога времени», северного, бородатого, заиндевелого Кроноса.

Кстати, Толстой похож на Кроноса. Он без труда помещается в рамки характерного никольского образа: он добр (мы веруем, что он добр), бородат и всесилен.