— Но до этого, — охладил мои мечтания отец, — поможешь немного Мишке. Тут приезжает один господинчик из милой твоему сердцу Германии, и надо будет его хорошо и организованно встретить. Никаких особых застолий с девочками не нужно. Встретить, привезти в «Барму», попить кофе, может быть, чуть-чуть коньячку, но самое главное — доставить его сюда. Так, чтоб ни одна крыса об этом не знала.
— Я пошла, — сказала Ленка, — я не крыса, но все же…
— Спасибо, — поблагодарил Чудо-юдо, не глядя ей вслед.
— Он сам-то хочет сюда, к нам? Или нужно парализант применять?
— Он хочет. Но — не может. Не имеет права, ибо сам он — только менеджер, а его босс меня не понял. Малограмотный, некультурный, недалекий босс. Суть отношений тебе неинтересна, но факт тот, что за ним могут присматривать и свои, и кое-какие любопытнички у нас. Поэтому тебе нужно проявить максимум аккуратности. Самолет прилетает, если все о'кей, в 12.00. Будем называть это по-военному: час «Ч». Итак, «Ч» — встреча, «Ч + 1» — «Барма», «Ч+2» — здесь, «Ч+4» — выезд отсюда, «Ч+5» — снова «Барма» и «Ч+5.30» — «Савой», где должен переночевать наш гость, после чего завтра утром благополучно доехать до аэропорта.
— В отеле мне его тоже стеречь? — спросил я.
— Кто-то там должен быть, но только внизу, наверх не лазить. Я здесь, на месте, уточню, кого он не хотел бы видеть. Это пока не наша забота. Иди, отдыхай, хотя, конечно, отоспался ты и, думаю, за семь дней неплохо, поэтому как следует разомни кости, попарься в сауне, поплавай… И чтоб завтра как штык в 8.30 был у меня на третьем этаже вместе с Мишкой. Будем еще раз уточнять детали и программу визита.
ДЕНЬ «Д», ЧАС «Ч»
Никак я не мог подумать, что такая, в сущности, ерундовая работа, прямо скажем, плевая, может дать такие ужасающие последствия, которые подрубили и все мои радужные планы, и привычный, хотя и странноватый образ жизни, и вообще все, все, все…
Инструктаж, который мы с Мишенькой прошли у отца, оказался на редкость коротким и ничего нового не содержал. Мишка должен был изображать радушного хозяина, надеющегося заключить выгодный контракт с менеджером солидной инофирмы герром фон Адлербергом, бывшим остзейским бароном, а ныне — честным бундесбюргером. Правда, в странах Балтии барон не бывал, ибо его дед удрал оттуда еще в 1919 году вместе с войсками Бермондт-Авалова и немецким добровольческим корпусом. Папа нашего барона пал смертью храбрых в боях за свободу и независимость Великой Германии, будучи полковником вермахта. Сам барон при всем этом отлично говорил по-русски, правда, с некоторым акцентом, свойственным скорее латышам, чем немцам. Для господина 1930 года рождения он выглядел весьма прилично, и хотя при росте за 185 и весе под 100 смотрелся весьма упитанно, пузаном не выглядел.
Мы с Мишкой, одетые весьма прилично, подкатили к трапу симпатичного «Гольфстримчика», на котором герр прилетел из Франкфурта-на-Майне. Подкатили не на «Чероки», разумеется, а на «Кадиллаке». Таможенник, пограничник, немец из генконсульства — все было расставлено на свои места, все формальности предусмотрены в соответствии со сценарием. Несколько ребят пасли подходы, а когда мы наконец покатили к «Барме», впереди и позади «Кадиллака» шли машинки сопровождения. Все было клево и очень культурно. До самой «Бармы».
Я не знаю, что дернуло меня в самый последний момент глянуть на то самое заколоченное досками окно, которое меня беспокоило в последнее время.
Первое и последнее, что я успел заметить, — это то, что одна из досок оторвана. И все… Сделать я ничего не успел. Почти бесшумный шелестящий свист, негромкий трескучий щелчок — и на лбу господина Адлерберга появилось отверстие, а затылок стал похож на разбитую банку с вишневым вареньем, только куда как меньше аппетитно выглядящую… Я, Мишка и вся прочая публика даже не успели сказать «ах!».
Это уже потом, когда Адлерберг грузно упал на выложенную плитками дорожку, ведущую к подъезду нашей фирмы, завизжала Люська и прочие бабы. Это потом кто-то понесся звать «скорую», а секретарь Адлерберга начал названивать в разные инстанции. И, наконец, потом я с Лосенком и парой ребят из охраны понесся туда, к дому, откуда прилетела пуля. Все было потом, когда уже ни черта нельзя было исправить.
