Да, имел место этот перстень и на руке цыгана, это точно! Я видел его. Наверно, сначала видел маленький Димулечка Баринов, еще не знавший, как его зовут, а потому так быстро привыкший считать себя Колькой Коротковым. Значит, у Педро Лопеса были не все перстни. И вообще их могло быть не четыре, не пять, а много больше. Может, их там сериями чеканили…
Я напряг память, пытаясь вспомнить, как выглядел тот цыган, которого видел во сне Ричард Браун. Слабо удавалось. Тем более что всего в двух шагах настоящий, живой цыган с таким же перстеньком окучивал картошку.
— Перекур, — объявил Анатолий. — Парит сегодня, мать его за ногу. Куришь, Митя?
Я вытащил сигареты, предложил было старику, но Анатолий отрицательно мотнул головой:
— Нет, я этим не балуюсь. Цыган должен трубку курить.
И он добыл из кармана штанов здоровенную трубку в форме головы черта с рожками и высунутым языком. Затем достал кисет, источавший медовый аромат «Золотого руна», обстоятельно зарядил трубку… Мне все лезла в голову цитата: «Забил заряд я в пушку туго».
Анатолий задымил, когда я уже почти сжег до фильтра первую «мальборину».
— Анатолий Степанович, — спросил я, — цыгане детей воруют?
Будулай затянулся, пустил кольцо дыма и сказал:
— Хм… А русские — не воруют? Ты бы лучше спросил — зачем люди детей воруют? Я бы ответил. Детей и русские воруют, и американцы, и цыгане тоже иногда. Одни воруют, чтобы выкуп получить, другие — чтобы просто пакость сделать, третьим — очень ребенка надо.
— А вы сами не крали детей? — спросил я уж очень прямо, глядя на перстень.
— Нет, — усмехнулся старик, — я не воровал. Это женщины, бывает, уносятдетей. Свой умер — а кормить хочется, грудь болит, вот и крадут. Дуры, конечно, но бывает такое. Я сам с табором ездил, баро у них был. Одна была, уже не молодая — уморила своего нечаянно, плакала очень. Похоронили, убежала куда-то. В Ленинграде мы тогда были, зима, холодно, решили куда-нибудь, где потеплее, поехать. У нас уже билеты есть, два часа до поезда, а ее нет. Приходит — ребенок на руках, живой. Говорит — Бог послал. Я ей говорю: «Неси обратно, дура! Поймают — сидеть будешь». Она уперлась, кричит: «Я уже кормлю!» А времени нет — отправляться надо. Сели в поезд, поехали в Москву. Я ушел билеты брать, на Курский вокзал, в Грузию собрались… Прихожу — эта Груша ревет, ругается. Испугалась милиционеров, сбежала, дите бросила. А они унесли, наверно, в детдом отдали.
— Знаете, — сказал я тихо, — а ведь это был я. Груша этого ребенка из голубой колясочки у магазина украла. И одеяльце на мне было ватное, голубенькое. Его вы сперли, извиняюсь, а меня в тряпки завернули. А в Москве, на Ярославском, на скамейке бросили…
— Верно… — Будулай с интересом посмотрел на меня. — Так все и было. Откуда знаешь, а?
— Перстень запомнил, — ответил я, — и вообще все помню.
— Так не бывает, — помотал головой Анатолий — тебе года не было.
— А я вот помню. Скажите, Анатолий Степаныч, а перстень вы сами сделали?
— Нет, — затягиваясь, сказал Будулай, — он мне на войне достался. Трофей.
— А вы воевали? — удивился я. — Вам больше шестидесяти не дашь.
— Семьдесят один мне. С двадцать третьего года рождения. В сорок втором таких призывали, а я раньше попал. Немцы нас всех резали, как евреев, даже хуже. Евреи хоть откупаться могли, а мы… Я тогда в оседлом колхозе работал, на Украине. На тракториста учился. Как снялись — до Днепра бежали. Через мост какой-то, из пулеметов с воздуха по нас стреляли… Ой, много убило! Все как в тумане помню. Родителей, сестру, двух братьев — потерял. Все уезжают, кибитки уходят, а я плачу, смеюсь — совсем с ума сошел. Ничего не помню, лег на землю, решил, что умру. Очнулся, успокоился только к вечеру. Мимо какие-то танки шли, а тут опять налет. Бомбят, два танка сразу аж на куски разнесло, два загорелись — никто не выскочил. А у пятого экипаж в самом начале бомбежки выпрыгнул, их немец из пулемета убил. Капитан Олефиренко, он этой ротой командовал, аж чуть не плачет. От роты четыре
