— Но вы же не будете вести себя дурно… — произнесла она каким-то старорежимным тоном. Нет, это надо же!
— Наверно, не буду, — сказал я, — хотя другой бы на моем месте подумал о вас черт-те что.
— Но вы же не думаете? — прищурилась Таня. — Правда?
— Нет, — пришлось сказать мне. — А вы, как видно, все еще верите людям?
— Надо же во что-то верить… В Бога — не получается — мир уж очень не по-божески устроен. А в людей — еще можно. Ну, пойдемте, а то скоро «окно» в расписании.
Точно, мы сели в последнюю электричку перед «окном». Она была хорошо забита, и пришлось стоять в проходе. Таня прижала скрипку к груди, чтобы не толкать ею пассажиров.
— Давайте, я подержу, — это был небольшой тест, который я сам для себя придумал. По весу можно многое понять.
— Если можно, подержите… — вздохнула Таня.
Вес был приличный. Скрипочка вряд ли весила столько, даже с футляром. Значит, ствол? Килограммов пять-семь… Все равно, пока судить рано.
Доехали. Толпа дачников и подмосковных аборигенов высыпала на перрон, потекла к автобусным остановкам.
— А у вас тут дача? — спросил я. — Нет, — усмехнулась Таня, — мне на дачу за сто лет не заработать… При нынешних ценах. У меня тут знакомый живет.
— А-а… — сказал я. — Ему мой визит понравится?
— Это как вы себя поведете, — загадочно произнесла Кармела, и я в первый раз по-серьезному насторожился. Даже если там один знакомый при хорошей пушке — мне его хватит. А если их пять?
— Но сцен ревности не будет? Кинжалов, кнутов? Он не цыган?
— Конечно, цыган, — подтвердила Таня. — Не бойтесь, заступлюсь.
Она сказала это таким тоном, который впервые заставил меня усомниться в том, что она — не снайпер. Слишком твердые нотки появились у нее в голосе. Почуялось, что это не девочка семнадцати годов, а женщина, строгая и, возможно, беспощадная… Ехать с такой в незнакомое место было стремно. Но не ехать — уже поздно. То, что она пообещала заступиться, прозвучало иронически. Еще раз напомню: это я сомневался, киллер она или нет. У нее-то насчет меня никаких сомнений уже не должно быть. Утешало только одно: не я назначал эту встречу, да и она, похоже, не бегала за мной весь день, чтобы отвезти на дачу. Все вышло экспромтом, не захотел бы я ехать — не поехал бы. Значит, сейчас она прикидывает, что со мной там, в Болшеве, сделать. Неприятно, если размеры ямы вычисляет… Хотя, конечно, у них там и кочегарка может найтись.
— А как зовут вашего цыгана, — спросил я. — Не Будулай, случайно?
— Вообще-то его зовут Анатолий Степанович, но ему нравится, когда егоБудулаем называют. Похож немного.
— Такой старый? — у меня бровь поднялась. — Он ведь вам в дедушки годится…
— Ну, в дедушки — это слишком, а отцом моим он вполне мог быть. Ему под семьдесят. Но он мне просто друг. Так что ревности не бойтесь. Он, наоборот, все спрашивает меня, когда я замуж выйду.
— Знаете, — повело меня на откровенность. — Я ведь, наверно, мог бы цыганом стать. Меня в детстве, когда я еще в пеленках был, цыгане украли. Правда, милиция меня у них отобрала.
— Интересно. — Таня прищурилась, и тут я еще раз прикинул, как у нее получается стрельба. Мне даже показалось, что у нее морщинка в уголке левого глаза заметно больше, чем на правом глазу…
— Меня даже молоком цыганка кормила, — сообщил я.
— У вас, наверно, память очень хорошая, — улыбнулась Таня, — если даже это запомнили…
Не говорить же, что это я во сне видел… Хотя теперь-то я уже точно знал, что это был не сон, а каким-то образом разархивировавшаяся память Короткова, которая включилась в то время, когда Коротков считал себя Брауном.
Так, болтая помаленьку, мы дошли до остановки автобуса, дождались обшарпанного «Икаруса» и проехали несколько остановок. Потом Татьяна провела меня по какой-то узкой дорожке между бетонными заборами, исписанными всякими теплыми словами в адрес предержащих властей, здравицами в честь Виктора Цоя, матюками, не имеющими конкретного адреса, и эротическими рисунками весьма низкого качества. Миновав это ущелье, мы вышли на узкий мостик через грязную мелкую речку — судя по указателю — Клязьму и стали подниматься вверх по улице вдоль разномастных заборов. Потом свернули налево, в боковую улицу, и еще несколько раз петляли, пока не оказались у старой деревянной дачи, обсаженной картофельными грядками, яблонями и смородиновыми кустами. У забора росла запущенная, вперемежку с гвардейских статей крапивой малина.
Среди ботвы расхаживал длинноволосый, прочный старик в безрукавке из овчины мехом внутрь, брюках, заправленных в хромовые офицерские сапоги «гармошкой», видать, окучивал.
— Здравствуйте, — сказала Таня.
— О, Кармела! — старик приободрился, тряхнул седой гривой, и я увидел у него в ухе серьгу. Верно, было в нем что-то от Будулая. Конечно, Михай Волонтир был немного помоложе и поздоровее; но все же в голосе старика слышался заметный молдаванский акцент.
— А это кто? — спросил он, мотнув головой в мою сторону.
— Дима, — сказал я, вспомнив, что в течение всех трех встреч так и не удосужился представиться Тане.
— Очень приятно, — сказал Будулай, — Анатолий!
