Коршунов был, конечно же, не гигантом, а всего лишь мешком, набитым кишками, слизью и экскрементами, равно как и Мягкотелов получил прозвище просто из соображений усугубления драматизма предстоящей схватки, отнюдь не будучи карликом. Но и предполагалась ведь не братоубийственная борьба до победного конца, а мирная и как бы полюбовная ничья, только достигаться она должна была ценой великой самоотдачи бойцов, правдоподобных стараний и целого ряда комических положений, призванных вызвать у зрителей дружный, искренний смех. Подлежит упоминанию как событие первостепенной важности, что на премьеру пришел, как и обещал, Кащей, бесконечно элегантный и изысканный в своем белоснежном костюме, благоухающий, пышущий здоровьем, исторгающий из скрытой в могучей груди топки искрящие снопы живости и остроумия, — естественно, сам факт появления некоронованного короля Беловодска служил залогом успеха всей затеи. И владелец «Гладкого брюха», подобострастно улыбаясь, подбежал к нему с вопросом:
— Можно начинать, Герман Федорович?
— Можешь называть меня Яшей, Макс, — поблажливо разрешил Кащей, протягивая Макаронову унизанную перстнями руку, которую тот с трепетным почтением пожал. — Я говорил уже, что тебе очень идет этот наряд? Запамятовал вот только, с каких это пор ты подвизался клоуном?
— Я всегда им был… Яша… — пролепетал польщенный Макаронов. — Так что… насчет того, чтобы начать?
— Начинай, начинай… — Хищник небрежно пошевелил пальцами, как бы раздвигая невидимый занавес.
Макаронов и в самом деле отлично смотрелся в костюме клоуна. Аляповатый балахон скрывал изъяны его устойчиво подростковых, недоразвитых форм, казалось, что под ним прячется не тощая персона с цыплячьей грудью и узкими плечиками, а серьезный и внушительный господин, даже личность. В общем, шутовское одеяние должно было показать, что на самом деле владелец кафе далеко не паяц.
Энергичным наклоном головы обозначив глубочайшую признательность Затейщикову за его милостивое разрешение начинать представление, Макаронов поднялся на сцену и оглядел погруженный в приятный полумрак зал. Сцену заливали лучи юпитеров, представлявшие весь спектр радуги, и Макаронов стоял на ней, преисполненный гордости и тщеславия. Сам великий Кащей почтил своим присутствием его скромное заведение! Пришлось даже сдвинуть столики и добавить новые, чтобы просторный зал мог вместить всех желающих попасть на премьеру. Правда, из мэрии никто не пожаловал, но Макаронов не очень-то об этом сожалел: что ни говори, а эти подручные Волховитова, неизвестно откуда взявшиеся, были весьма сомнительным и опасным народцем, тогда как в городе существовала своя давняя, испытанная знать, надежная опора тех, кто хочет твердо стоять на земле, а не витать в эмпиреях, питаясь обманными предвыборными мечтаниями и прожектами. Волховитовы приходят и уходят, а кащеи остаются.
Макаронов не сомневался, что находится на вершине славы. Известная толика успеха перепадет и на долю борцов, но ведь именно по его знаку они выйдут на сцену, именно в его голове зародилась идея номера, небывалого для Беловодска, номера остросюжетного и вместе с тем имеющего глубокий, как бы эзотерический подтекст, если принять во внимание недавнее прошлое Красного Гиганта и Голубого Карлика. От волнения на глазах Макаронова выступили слезы, он задержал взгляд на Соне Лубковой, сидевшей за одним из ближних к эстраде столиком, и едва заметно снисходительная улыбка тронула уголки его губ.
И вот он хлопнул в ладоши. На сцену с разных сторон вышли Коршунов и Мягкотелов. Они тихонько взвизгивали, испускали похожие на едва различимый стон вздохи, дрожали от страха и стыда, от сознания ужаса своего падения. Но отступать было уже некуда, они летели в пропасть безвозвратно. Антон Петрович, с его округлым брюшком и большой головой на тонкой шее, выглядел бабисто в своем голубом трико, а Леонид Егорович, у которого необъятное, жирно, как студень, колыхавшееся туловище непостижимым образом удерживалось на чересчур хрупких ногах, смахивал на инопланетное чудовище, довольно безобидное, судя по его маленькой лисьей физиономии. Ему пришлось снять очки, и лица не только зрителей, но и стоявших рядом Макаронова и Мягкотелова превратились для него в тени, в нарисованных ребенком птичек, проносившихся в ослепляюще ярком свете юпитеров. Оба волновались, испытывали стыд, робели, хотели бежать прочь, мечтали оказаться далеко от этого места, где им предстояло развлекать своим унижением сытую и наглую публику, и едва слышали, что говорил представлявший их вниманию гостей хозяин.
