По сигналу судьи они вступили в борьбу. Красный Гигант сразу вытянул вперед руки в расчете схватить почти невидимого противника и, зажимая между складками своего исполинского живота, лишить его возможности совершать опасные маневры. Но Голубой Карлик и не думал попадать в эту бесхитростно устроенную ловушку. Он носился по сцене, вынуждая Красного Гиганта тяжело вращаться вокруг собственной оси, и поражал его ударами то в грудь, то в бок, то в висевшую какой-то отдельной громадой задницу. Бил Голубой Карлик, однако, несильно, не то чтобы щадяще, а просто с сознанием юмористической подоплеки этой баталии. Другое дело Красный Гигант: он, пожалуй, и шею свернул бы Голубому Карлику, подвернись тот ему под горячую руку, — поскольку привык ко всякому делу относиться добросовестно.
Разумение смешного вкладывалось в публику без затей и околичностей, клоун, изображавший судью, первый и смеялся — задорно и чуточку ядовито над толщиной и слепотой Леонида Егоровича, обрекавшими его на унылую нерасторопность, весело и поощрительно над тем, как сравнительно малая объемность Антона Петровича, у которого, на первый взгляд, не было никаких шансов против Красного Гиганта, компенсировалась его незаурядным умением маневрировать. Конечно, изюминка номера крылась, оборачиваясь своего рода интеллектуальной нагрузкой, в том, что сновали по сцене, размахивали руками и пускали в ход, более или менее ловко, борцовские приемы люди, еще недавно из враждебных станов поливавшие друг друга политическими помоями. Это был важный момент, по поводу которого зрители отпустили немало соленых, а отчасти и злых шуточек. Недавним вождям словно было сказано: вот, вы пауки в банке, покажите, на что вы способны! Так понимали происходящее наиболее тонкие ценители искусства и, в частности, столь сложного и содержательного жанра, как гротеск. И публика смеялась от души и до упаду, но… не будем скрывать, все же как бы авансом, ожидая, что в конце концов единоборство выльется во что-то действительно стоящее, жгучее, намекающее на ужас и кровь, феерическое, от чего ком встанет в горле, а сердце забьется как птица в силках. Так что когда судья прекратил бой, объявив, что вынужден это сделать ввиду явной невозможности установить превосходство одного из противников, зрители почувствовали, что и недовольны этой сомнительной, родившейся скорее в изобретательном уме Макаронова, чем из реальной расстановки сил ничьей, и вообще слегка разочарованы.
Многие вопросительно посмотрели на Кащея. Что он скажет? Но доброжелательный Яша ничего не сказал. Было у зрителей в этом битком набитом помещении и сознание, что их недовольство и разочарование обуславливается неисполнением каких-то их личных запросов и даже тайных сомнительных нуждишек, а не тем, что Макаронов с труппой будто бы надули их. Номер, как и все подобные спектакли в современном мире, основан на иллюзии борьбы и на тонком расчете, влекущем увеличение выручки «Гладкого брюха», а их смутное желание увидеть настоящую схватку, до кровавых пузырей и до некоего полумертвого состояния слабейшего, это уже из мрачного мира подсознания, откуда доносятся порой самые чудовищные требования. Происходящее на сцене смешило и бодрило, отчасти будоражило кровь, но требовало к себе сугубо приличного отношения, иначе говоря, зрителям предлагалось показать, что они приличные люди и не зря считаются лучшими в Беловодске, его элитой. Зрители охотно разразились аплодисментами. И все же… разве нельзя было сделать какое-то исключение для них ради премьеры и ради того, что они именно лучшие люди города, именно элита?!
Что ж, они пошли путем компромисса, с одной стороны, достойно поприветствовали артистов, а с другой, намеренно не прекращая аплодисментов, косвенно все же дали выход своей неудовлетворенности, намекнули, что надо бы и продолжить выступление, привести его в большее соответствие с логикой, какую публика, даже самая утонченная, обычно ищет в подобных зрелищах. В результате Красному Гиганту и Голубому Карлику пришлось выйти на арену повторно, скажем сразу, что затем и в третий раз, после которого они уже тяжко отдувались, а четвертый, так сказать, раунд не последовал просто потому, что собравшийся уходить Кащей велел одному из телохранителей щедро одарить борцов, что тот и сделал, угрюмо сунув им под трико по внушительной пачке денег. Началась суматоха. Великодушный жест Кащея первыми обратил в бегство тех, кто словно бы не понял, что меценат Яша подает пример благородного отношения к искусству, а за ними ринулись к выходу и менее панически решившие ничего не давать, но таким образом, чтобы в кутерьме, возникшей у эстрады, создалось впечатление, будто дали и они.
