— Ты же видишь, я с тобой, а не с ним, — возразил Голубой Карлик.
Шишигин в зале, совершенно не взволнованный разыгравшейся по его вине драмой, спокойно выпивал и закусывал. Вдове же есть после того неприятного впечатления, которое произвело на нее выступление борцов, не хотелось, кусок не шел в горло. Она сознательно вытесняла это впечатление интересом к личности Шишигина, и в самом деле таинственной и любопытной, но, пораженная силой и авторитетом писателя, не побоявшегося обойтись с владельцем кафе на глазах его охранников как с каким-нибудь уличным торговцем, оробевшая, не знала, как выразить этот интерес, и потому уже скорее инстинктивно, чем осознанно, строила ему глазки.
— Забавный городок этот Беловодск, — сказал писатель, манерно отставил в сторону пустой бокал и вытер салфеткой губы.
— А вы разве не местный, не наш? — удивилась женщина, которую шишигинское небрежение ее кокетством побудило заподозрить в его словах антипатриотическую направленность; и вдруг у нее вырвалось: — Как вы вообще живете? Где и с кем? Что вас занимает?
— Местный или нет… вопрос, конечно… А живу… живу, с вашей точки зрения, ужасно. Холост, одинок, неухожен… — отвлеченно отозвался Шишигин и внезапно перекинулся на другое: — Думаю выставить свою кандидатуру на предстоящих выборах, авось пройду в думу и стану депутатом. Не угодно ли вам прикинуть мои шансы?
— В думу? В нашу? А в Беловодске есть дума?
Шишигин внимательно и задумчиво посмотрел на Катюшу. Затем его лицо озарила задушевная улыбка, строго говоря, улыбка с покушением на задушевность, и это покушение оставило на его желтой и мягкой, словно восковой коже отвратительные вмятины и еще долго потом выпрямлявшиеся складки.
— Допустим, — сказал он, помещая согнутую в локте руку на столе и оплетая длинными тонкими пальцами округлый и расплывчатый, как у бульдога, подбородок, — вам это неизвестно. Однако допустимо и предположение, что мне это известно еще в меньшей степени. И все-таки, мы вправе высказать догадку, что такая дума, местная, беловодская, существует, а раз так, то остается лишь один шаг до рассуждения, что мои шансы на избрание в нее не менее, если не более, предпочтительны, чем шансы прочих кандидатов. Я известный человек, знаменитость, вы наверняка читали мой нашумевший роман…
— А о чем он? — торопливо перебила Катюша и нахмурилась как бы от усердия, с каким копалась в памяти.
— Не утруждайте себя, — благосклонно разрешил Шишигин, — та книжка не стоит того, чтобы вы из-за нее напрягали свою память. Я сейчас готовлю новую, и уверен, что она произведет впечатление разорвавшейся бомбы. Как все, что бросается прямо в глаза, взрывается как фейерверк, проносится мимо подобно метеору, оглушает как известие, что у вас рак… да, современным читателям нужны именно такие книжки.
— Но что эта наша дума… почему о ней ничего не слыхать? — осведомилась вдова, без особого успеха пытаясь представить себя теперь общественно-политической активисткой.
— Допустим, ей нечего сказать в противовес тому, что говорит мэрия, — ответил писатель.
— Вот! — Катюша вся подобралась и с многозначительным видом подняла вверх палец.
— Очень может быть, что эта пресловутая дума ведет себя ниже травы, тише воды просто потому, что боится мэрии, которая полностью подчинила ее своей воле.
— И вам хочется заседать в такой думе?
— А почему бы и нет? Художнику пристало быть оригинальным, тем более художнику слова, инженеру, как обронил кто-то великий, человеческих душ. Допустим, этот художник — допустим, это я — выставляет свою кандидатуру, и избиратели решают: вот он-то сумеет замолвить за нас словечко, у него язык хорошо подвешен, выберем его! И отдают за меня голоса. А я, явившись в думу, в эту, что греха таить, кунсткамеру, в это сборище проходимцев, пустомель и дураков, сижу себе, улыбаюсь и помалкиваю, как в рот воды набрал. Согласитесь, это совсем не то, чего от меня ожидали, это оригинально!
Пришло время вдове устремить на собеседника внимательный и задумчивый взгляд.
— Позвольте вопрос… — проговорила она нежным и вкрадчивым голосом человека, наконец решившегося приподнять завесу над тайной своего интереса к тому, с кем его неожиданно свела судьба. — Впрочем, вы можете не отвечать, если вам этого по каким-то причинам не хочется… Но… все же… вы ведь знаете больше, чем говорите? Я о тех, в мэрии… Ей-богу, знаете! И мне, женщине, вы ведь можете сказать?
Шишигин с загадочной и чуточку циничной усмешкой ответил:
— Не знаю, почему вам пришло в голову, будто мне известно что-то такое, что не известно вам. Надо полагать, кто-то распространяет обо мне неверную информацию, попроще говоря, слухи, сплетни. Это, конечно, судьба каждой знаменитости, равно как и способ существования самой славы, да… и я до некоторой степени доволен, не буду этого скрывать. А раз так, я готов допустить, что мне действительно кое-что известно, ну, некоторые мелочи, из которых, естественно, можно сложить в воображаемом калейдоскопе более или менее занимательную картинку.
— И вы допустите меня к этому калейдоскопу?
