Шишигин улыбался вдове и внимал ее робкой, приниженной любви, которая судорожно пыталась выдать себя за некую общественную, встающую на защиту беловодских интересов любознательность. На миг Катюшу охватил ужас, по спине прополз отвратительный холодок, она подумала, что Шишигин откажется от дальнейшей откровенности и это будет подразумевать и отказ от нее, или что он, напротив, сообщит ей нечто такое, после чего жизнь по прежним законам и обычаям станет для нее абсолютно невозможной.
— Отчего же не поделиться с вами секретами, милая моя? — начал писатель, играя пустым бокалом. — Но я назвал тот калейдоскоп, к которому вы, может быть чересчур ретиво и не слишком осторожно, проситесь, воображаемым, а это значит, что я должен впустить вас не куда-нибудь, а в свое воображение. Готовы ли вы к подобному? Не леденит ли вашу кровь ужас, ужас, предположим, необъяснимый, мистического порядка?
— Леденит… но вы этому рады, то есть это вас забавляет, я вижу, — пролепетала вдова Ознобкина, — а потому… я готова. В добрый путь!
— О! Хорошо! В таком случае продолжим. Я сказал: допустим, я что-то знаю. А это ведет к допущению, что моя версия происходящего в той или иной степени приближается к правде или даже полностью совпадает с ней. Вы, конечно, вправе подвергнуть жесточайшей критике мое сообщение, — и я боюсь, страшно боюсь вашего острого язычка! — но, поскольку никто другой не даст вам столь же полной и правдоподобной информации, как дам я, остается высказать уверенность, что отныне вы будете мыслить и понимать дело точно так же, как мыслю и понимаю я. Вас это не смущает?
— Нет… пока нет… — ответила сильно сбитая с толку женщина. — Я ведь еще не знаю, что вы мне скажете…
Шешигин взял ее руку, успокоительно погладил и вернул на прежнее место.
— А скажу я вам следующее. Разумеется, в порядке допущения. Мы ведь только играем в историю, милая, и свободны мы лишь тогда, когда играем. Но как есть человек играющий, так есть и играющий камень, гром, перст Божий и сам Бог, а также, естественно, и черт. Ученые играют символами, наполняя их зависящим от их ученой прихоти содержанием, а потом эти символы играют судьбами простых смертных. Почему же в таком случае не допустить, что играющий ныне роль мэра господин не является одновременно тем же, кто в иное время играл при князе — основателе города, благословенного Беловодска — роль наставника, мастера, волхва? Но этот волхв не был бы Волхвом с большой буквы и ничем принципиально не отличался бы от того же князя, которого поучал, или от самого простого смерда, если бы не подчинил себе всякие силы, которые в более просвещенные времена предпочли называть темными и враждебными человеку. Допустим, враждебными, но почему же непременно темными? Может быть, темной следует назвать как раз человеческую сторону… впрочем, это вопрос отдельный, и мы сейчас не будем его затрагивать.
Итак, мы допустили, что доисторический Волхв и нынешний мэр Волховитов — одно и то же лицо. Эту почти невероятную догадку мы на всякий случай произнесли шепотком, чтобы уши тайной полиции, если таковые существуют, не сделали «чу!». О, как мы похожи на заговорщиков! Этому нынешнему двойнику того двойника, прошлого, этому двойнику двойников мы конспиративно придумываем наименование Икс. Но где же господин Икс был все эти годы, почему от него не поступало никаких известий? В каком зеркале отражались черты его будто где-то уже виденного, кого-то ужасно напоминающего лица?
И тут мы пускаемся в область еще более рискованных догадок и гипотез. Я беру на себя смелость предположить, что наш герой на время исчез с исторических горизонтов вовсе не в соответствии с научно-религиозной правдой, по которой выходит, будто всякие волхвы, языческие божки и идолы купно отправились в тартарары в связи с полным и безоговорочным торжеством единобожия. Во-первых, насчет полной и безоговорочной победы — это преувеличение, и любой добросовестный историк и даже богослов подтвердит, что нынешняя религия — всего лишь хитрый сплав из заповедей галилеянина и всевозможных трансформировавшихся языческих верований. Во-вторых, не это нас интересует, не это разжигает наше любопытство и нашу склонность к фантазиям. В-третьих, нашу фантазию будит и заставляет лихорадочно трепетать именно возможность самозабвенно теряться в догадках.
