— Катюша, не делай глупостей… — лепетал Руслан. — Обещай, что поможешь мне…
Он уворачивался от ее отстраняющей руки, пытался ее обогнуть и зайти так, чтобы оказаться лицом к лицу с женщиной. Она схватила его за плечо, удерживая на месте, а свободной рукой открыла дверь в коридор. Руслан извивался, как прижатая палкой змея. Вдова вытолкнула его в темноту и захлопнула дверь. Парень стоял в своей оторопи, как в плотной куче черного угля, и не понимал, увидит ли еще свет или тьма навсегда залепила ему очи.
— Пошел к черту! — услыхал он крик вдовы. — Убирайся! Чтоб я тебя больше здесь не видела!
Поразительна оперативность, с какой газета «Беловодская правда» откликнулась на поимку Руслана Полуэктова. Анонимный господин, подвизавшийся ежедневно ошарашивать читателя остроумной и ядовитой рубрикой «Горячее перо», на этот раз внезапно изменил своему несколько навязчивому стилю ерничающего брюзги и с ноткой слезливости, патетически и держа руку на пульсе современности поставил вопрос: неужели очередной возмутитель общественного покоя, это новое порождение язв и пороков нашей жизни уйдет, как и все прошлые, от ответственности, понесет смехотворное наказание?
Складывалось впечатление, будто случай Руслана заставил «горячее перо» сбросить маску легкомысленного юмориста, а отчасти и сатирика, обличителя общественных пороков, и, схватившись за сердце, в ужасе и отчаянии возопить беспредельно реалистическое «доколе?». Т. е. так оно в каком-то смысле и было, вот только непонятно, почему это произошло с долго крепившимся господином именно сейчас. Совершенно невозможно объяснить, не зная неких скрытых пружин дела, почему именно на Руслана, вовсе не самого опасного и замечательного преступника в череде беловодских апостолов зла, он обрушился с такой вселенской страстью и почему именно для него потребовал самого сурового наказания, какое только способен изобрести коллективный разум возмущенных, нравственно покорбленных беловодцев.
Иными словами, щелкопер взывал даже не к судьям, хотя Руслан, заточенный в тюрьму, именно суду и подлежал, а к общественности, при всем при том, что она могла, конечно, высказать собственное мнение, но отнюдь не изъять преступника из тюремной камеры и покарать по своему хотению. А плачущий мастер горячего, острого словца явно к покаранию всем миром и призывал. Его гнев вызывали участившиеся в городе аномальные безобразия, не ведущие ни к чему иному, кроме как к растлению малолетних и к падению всяких идеалов у взрослого населения; у него отнимали покой и сон получившие некоторую огласку и в некотором роде как бы сверхъестественные случаи отклонения от нравственности, чреватые безнравственностью и, чтобы далеко не ходить за словами, попросту аморальностью. Как то: 1) присовокупление странных и непонятных даже при возможности опознать их органов к уже существующим и вполне самодостаточным, можно даже без ложной скромности заявить — совершенным, органам человеческого тела; 2) выделение посредством прохождения через горло и полость рта, а также использования других отверстий, имеющихся у человека, своей непостижимостью колеблющих устои разума, совести и общественного порядка предметов, а говоря конкретнее, существ вполне товарного, а в иных случаях и полностью съедобного вида. Трудно и больно говорить о нравственном здоровье граждан, питавшихся, по слухам, этими существами, ибо оно внушает большие, едва ли преодолимые сомнения, но о нравственности не приходится и упоминать, когда мы обращаемся к «фактору клешни», — его автор описывал таким образом, чтобы напрашивался вывод о неком самоуправстве и самодурстве Руслана Полуэктова, об акте вандализма, «заметно превосходящем все прошлые аналогичные случаи». Для подтверждения того, что Руслан мог сам, владея бесконечно злой волей, устроить себе клешню вместо руки, журналист яркими красками расписывал, как юноша, не удовольствовавшись содеянным, т. е. «заполучением звериной конечности взамен человеческой», решил нагнать на жителей еще больший ужас, совершая один чудовищный проступок за другим.
