— Он покорился, оставь его…
Шепот полетел на берег ручейка, слегка коснулся слуха вдовы, и она тревожно огляделась. На мгновение ее взгляд пересекся со взглядом писателя, но если для него это стало обдающей жаром, сумасшедшей, исполненной страсти, любви и предвкушения смерти явью, то для нее осталось тайной, просто невыявленной абстракцией, поскольку она так и не различила Питирима Николаевича в гуще деревьев.
Образумилов с Членовым, соблюдая определенную таинственность, доставили Леонида Егоровича в Кормленщиково и поместили в заблаговременно снятом номере, чтобы он мог отдохнуть перед выступлением. Сами же они отправились побродить по поселку, освоиться с территорией, присмотреться к съехавшимся на торжества людям и прислушаться к их настроениям. Издали доносился стук молотков: это рабочие заканчивали возведение трибуны, на которую и предстояло взойти Леониду Егоровичу. Вскоре к партийцам, которые шли важно, заложив руки за спину и озирая окрестности с особой пристальностью, присоединился банкир и владелец магазина эротических принадлежностей Иволгин.
Когда они более или менее случайно ступили на дорогу, ведущую к Воскресенскому храму и могиле поэта, Иволгин с высоты своего большого роста окинул внимательным взглядом торговцев, здесь действовавших с фантастической, неотразимой назойливостью, расправил плечи и сурово объявил:
— Скоро будем брать власть. У этих спекулянтов и трутней нет никакого будущего!
В беловодской партийной ячейке Иволгина любили за его склонность резать правду-матку и, как он сам говорил, своевременно брать быка за рога. Его политическая активность то и дело перетекала в радикализм, по крайней мере на словах. Это был крепко сбитый мужик с веснущатым широким и открытым лицом, с которого не сходила добродушная улыбка, — о таких лицах в более или менее уютные, благополучные времена говорят, что они «хорошие». Может быть, потому, что у него было хорошее лицо, Иволгин и социализм проповедовал выдающийся и многообещающий, «с человеческим лицом», как его окрестили достойные высшей похвалы теоретики, хотя не скрывал, что торгашей и трутней придется убирать с пути к этому социализму без всякой жалости и с немалым пролитием крови.
Членов в партии именно с Иволгиным более всего и сблизился, пожалуй, после того, как в писательском объединении его насильственно освободили от всяких доходных нагрузок и за ним прочно утвердилась слава бездарного писаки, для Членова только Иволгин и остался единственным другом и опорой. Начинал Иволгин с того, что подвизался в партийной философии, но едва наступила смута, тотчас переквалифицировался в финансиста. Он больше не пережевывал марксистские догмы, зато с безусловной искренностью заявлял о своей извечной готовности «взяться за революционную практику по первому зову». Капиталистические успехи Иволгина не стали камнем преткновения в его дружбе с Членовым, однако неизбывно подкармливали социальное изумление последнего. Разве Иволгин, предвещающий скорый крах новому строю и горячо желающий стать могильщиком нуворишей, сам не является торгашом и трутнем? Это он-то, банкир и продавец презервативов, искусственных членов и плеток для истязания мазохистов? Нет, не понимал прямолинейный Членов, что его друг, имея в социальной среде как бы двойное гражданство, именно в силу этого чувствует себя в своей тарелке, превосходным парнем, у которого разные противоречивые наклонности души после долгой борьбы наконец достигли единства.
— Когда я вижу рожи этих людей, нагло пытающихся всучить нам товар далеко не лучшего качества, да еще по непомерно раздутой цене, — беззаботно развивал свою мысль Иволгин, — я понимаю, что мое праведное негодование не вмещается ни в классические каноны, ни в какую-то там общественно- политическую формацию, ни в перевернутого с головы на ноги Гегеля и, — прогулочный трибун перевел дух и тут же, пока его не прервали, продолжил свой словно бескрайний период, — что от всего марксистского наследства, а также от сочинений Ленина и иже с ним, для нас не утратила актуальность только одна фраза: булыжник — оружие пролетариата. У тебя что-то унылый вид, Орестушка, — со смехом перекинулся он вдруг на Членова. — Не грусти, товарищ. Верь! И запасайся булыжниками.
Членов хотел было возобновить давний спор, напомнив Иволгину, что жирует тот исключительно за счет украденных у народа денег, которыми, кстати сказать, делится с партией без достаточной щедрости. Но в этот момент их догнал молодой человек весьма внушительных габаритов, в белой рубахе и черных брюках, с отменно повязанным галстуком кремового цвета.
— С вами хочет говорить шеф, — официальным тоном произнес он, не обращаясь ни к кому конкретно и глядя куда-то в видимую ему одному середину троицы.
Образумилов тотчас пришел в ярость, его возмутило, что на пороге его триумфа находится человек, не ищущий с ним встречи, а присылающий за ним своего прислужника.
— Шеф? — крикнул он. — Кто такой?
