— История моя проста и поучительна, — бесцеремонно оборвал его Затейщиков, — у меня темное прошлое, и мне надо было отмыть деньги, которые, по милости всяких слабомыслящих чистоплюев, называются грязными. Я пришел к вашему другу, которого в ту пору считал и своим другом, и сказал ему: Паша, вот тебе крупная сумма, начинай дело. Он со слезами на глазах обнял меня и расцеловал. Иудин поцелуй! Не подозревая об этом, я растрогался до глубины души. Наш в ту пору общий друг признал мою правоту и сделал диалектические, как и подобает философу, выводы: да, пусть наша жизнь не задалась, пусть мы барахтались в грязи и крови, добывая себе копейку на пропитание…
Руки Иволгина вспорхнули в протестующем жесте.
— Герман Федорович, — вставил он жалобным голосом, — вы создаете у этого человека неверное представление обо мне. Я никогда не барахтался в крови, мои руки не обагрены…
— … добывая себе копейку на пропитание, зато мы оставим нашим детям достаточный капитал, чтобы они купили себе входной билет в высшее общество. Так ваш друг стал банкиром. Мне же, по ряду прискорбных обстоятельств, пришлось укрыться на лазурном берегу, который отделен от нашего благословенного отечества не одной тысячей километров. И ваш друг решил, что я уже не вернусь и он вполне может присвоить мои денежки. Но я вернулся, я перед вами. Думаю, в первый момент ваш друг напустил в штаны от страха. Но затем успокоился, ведь я не напоминал ему о долге, держался так, будто мы и не знакомы. Его это устраивало, еще бы! Парню пришло в голову, что я теперь достиг такого могущества, что мне как-то и не пристало возиться с ним, маленьким. Идея не совсем беспочвенная. Но сегодня он попался мне на глаза, а атмосфера здесь праздничная, и я понял, что склонен маленько поворошить прошлое.
Иволгин залепетал:
— То да се… Понимаете, Герман Федорович? То одно дело, то другое, совершенно закрутился… Думаю казино устроить… Деньги утекают, как вода в песок… Но я верну, Герман Федорович, я обязательно верну… Я кое-что припрятал на черный день в Швейцарии, — присовокупил он с застенчивой улыбкой, заливаясь нежным румянцем.
— Припрятал… Отлично!
— Я к этим делам не имею никакого отношения! — вдруг влез Членов. — Я насчет Кормленщиково…
— Помолчи, осел! — злобно одернул его Иволгин и снова повернулся к бывшему компаньону: — Но мы же договоримся, правда? Лично с вами, Герман Федорович…
Затейщиков встал, и Членов с Иволгиным откинулись на спинки стульев, чтобы лучше его, заслонившего солнце, видеть.
— Мне на твой долг плевать, — сказал Затейщиков. — Та сумма, если начистоту, представляется мне теперь ничтожной, и я не обеднею, если ты мне ее не вернешь. Да я и не возьму… — добавил он загадочно.
— А в чем же дело? — робко осведомился банкир.
— Дело в том, что ты мне не нравишься.
Сказав это, Герман Федорович повернулся к слушателям спиной и вошел в палатку, полог которой тотчас опустился за ним. Членов почувствовал себя обманутым: он предполагал дослушать рассказ Кащея, а затем снова поднять вопрос о неприкосновенности Кормленщикова, но тот скрылся в своем шатре, и ему, Членову, пришлось не солоно хлебавши поспешать за стремительно катившимся с холма Иволгиным.
В палатке никого не было. В ее освежающей прохладе из невидимого источника курились благовония. Герман Федорович вздохнул полной грудью и произнес с печальной задумчивостью:
— Боюсь, Дубыня, этот Иволгин не нравится мне гораздо больше, чем я о том сказал…
Высокий, таинственного вида человек словно из-под земли возник в палатке, вслушиваясь в звуки хозяйского голоса. Да, можно было подумать, что этот Дубыня прошел сквозь прочную ткань походного жилья своего хозяина или даже соткался непосредственно из воздуха. Затейщиков смотрел прямо перед собой, но знал, что его внимательно слушают.
— Исполняй, Дубыня, — сказал он проникновенно. — Но не здесь. Не надо портить людям праздник.
Исполин исчез так же неожиданно и загадочно, как появился.
Ни секунды не сомневался Иволгин, что за грозным предупреждением, прозвучавшим в словах Германа Федоровича, последуют действия. И еще какие действия! Стоит ему чуточку замешкаться с возвращением долга, и он окажется в морге — если будет что туда отвозить — а его банк перейдет к ставленнику Затейщикова, человеку куда более сговорчивому и услужливому.
И Иволгин был человеком сговорчивым. Только очень уж ему не хотелось переводить деньги со своего счета на счет Германа Федоровича. Да и сказал тот, что не возьмет. А если не возьмет деньги, что же потребует взамен? Душу? Жизнь?
Еще недавно, узнав о возвращении Кащея, Иволгин цеплялся за надежду, что укроется от опасности за широкой спиной народа, проникнутого крестьянским сердоболием и пролетарским чувством солидарности. Эта обобщенная спина имела в его представлении четкое сходство со спиной Леонида Егоровича. Широк, невероятно широк стал теперь вождь, но ничего народного в его телосложении Иволгин больше не находил.
Оставалось уносить ноги. Спасать свою шкуру.
