Антону Петровичу приходилось касаться своего пациента, а для этого он должен был преодолеть сначала два препятствия. Во-первых, еще была свежа в памяти былая вражда и, как ни верти, под слоем жира и под бременем страданий у Леонида Егоровича по-прежнему билось отравленное ядом сатанинского учения сердце, Леонид Егорович, несмотря на все душевные потрясения и духовные перегрузки последнего времени, оставался мракобесом, ретроградом, моральным уродом. Во-вторых, Леонид Егорович воплотил в себе и физическое уродство в чистом, идеальном, если уместно так выразиться, виде, он был огромной студенистой массой, внушавшей отвращение, мерзкой, провонявшей потом и грязью свиньей. Достаточно сплюсовать два эти фактора — идеологию растлителя душ, фарисея, потенциального убийцы и соответствующий внешний вид — чтобы понять, насколько деяние Антона Петровича приближалось к подвигу истинного самопожертвования.
Но справившись с этими препятствиями, воодушевившийся Мягкотелов вскоре достиг состояния, когда уже и не знал, как целесообразнее использовать свою готовность трогать и трогать бедного Леонида Егоровича и как бы невзначай не переступить черту, за которой его прикосновения утратят, по крайней мере в глазах стороннего наблюдателя, характер невинности и целомудрия. Леонида Егоровича, очень склонного валиться на пол, ведь нужно было водить и поддерживать, а ради этой цели в ход шли и объятия, и какие-то совместные пируэты, и некое подползание под исполинское брюхо. Однако Антон Петрович не терял ни присутствия духа, ни сознания, насколько комически выглядят их упражнения со стороны, и потому, что он был так трезв, так рационален, ему в конце концов пришла в голову идея показательной борцовской схватки с Леонидом Егоровичем на арене цирка. А прежнее ремесло режиссера помогло ему с предельной ясностью вообразить все аспекты подобного выступления, в том числе и материальное вознаграждение в соответствии с успехом у публики.
Он тут же изложил эту идею своему новому другу. Схватка, в которой обычный человек (и, следует присовокупить, человек интеллигентный, мирный, отнюдь не натасканный на всякие там кулачные бои) противостоит невиданному толстяку, почти что великану, медведю, в общем, созданию грубому и как бы даже ископаемому, — чем не смешно? чем не вдохновительно для зрителей даже и с утонченными вкусами? От публики отбоя не будет, особенно если принять во внимание всем еще памятное прошлое новоиспеченных артистов. Антон Петрович сознавал постыдность своей затеи, но в оправдание ее напирал на необходимость зарабатывать деньги, а уж эта необходимость заставит человека делать и куда более невероятные вещи. Леонид Егорович был категорически против цирка, утверждая, что с детства питал к этому увеселительному заведению отвращение, считая его вонючей клоакой, наглядным воплощением человеческой глупости. Автор проекта отступился от цирка и вспомнил о кафе, принадлежащем Макаронову, с которым он был знаком по либеральному единомыслию. Леонид Егорович снова заартачился, не принимая и кафе, и это лишь подтвердило, что он, хотя и встал на ноги, по-прежнему не желает возвращаться к трудовой деятельности. Но тут уж идею Мягкотелова поддержала коршуновская жена, заявив, что немедленно подаст на развод, если ее благоверный и дальше будет симулировать болезнь и несчастье. Леонид Егорович сдался. Приобретя друга в лице Антона Петровича, он как-то разведочно, не без робости гуманизировался, а следовательно, смягчился и в отношении жены и больше не внимал с холодным отчаянием и презрением ее угрозам бросить его, и хотя эта женщина после пережитого разлада уже не внушала Леониду Егоровичу прежнего уважения, а тем более любви, он делал все, чтобы она не привела свои угрозы в исполнение.
Соня Лубкова, снова появившись в Кормленщиково, лихо подкатила на велосипеде к дому Коптевых. И Григорий, проницательно взглянув на нее, счел своим едва ли не священным долгом внушить девушке, что она, ради спасения собственной души, а главное, изящной словесности, обязана оставить литературное поприще. Он попросил у Виктора велосипед, оседлал ветхую, жалобно заскрипевшую под ним машину, и они весело помчались по лесной дороге, выбранной Соней.
