– Ничего подобного я не читал.
– То-то же… Вы третью строку поняли?
– Ах, это где мыши?… Очень, очень мило.
– Вы поняли, что такое мыши?
– Как же! Это такие серые животные из породы грызунов, которые…
– Боже! И такой человек – редактор! Ну, где у вас мозги? Я спрашиваю, где ваши мозги?
Боясь, чтобы он в поисках моих мозгов не вспомнил о револьвере, я поспешил замять этот щекотливый вопрос.
– А эта строка у вас – чудо, что такое!
– Ты догадался, почему он не хочет в подвал?
– Гм… Конечно! Надеюсь, у него были основательные причины для этого.
– У тебя в разговоре ужасно пошлая проза… Я уверен, что тебе не понятна даже такая элементарная строка:
– Испытал ли ты такое одиночество?
– Откровенно говоря, такое одиночество мне не перепадало. Так, вообще, кое-что… было.
– Тебе, вероятно, незнакомо и это переживание:
– Переживал ты это?
– Погодите… Дайте вспомнить! Вы говорите: овал черепа? Нет!.. Насколько память мне не изменяет – не приходилось.
Я скорбно вздохнул:
– Да и где мне! Так, живешь себе без всякого удовольствия…
– Потому что ты не поэт, а червь.
– Совершенно верно. Это вы тонко подметили.
– Ну так вот… Оставляю тебе это стихотворение… Не благодари! Терпеть не могу, когда мне руки лижут. Заплатить можешь сейчас. Постой – сколько тут строк? Десять? Ну, будем считать для ровного счета – пятнадцать… я беру по три рубля строка (это ты заруби себе на носу), значит, сорок пять… ну, для ровного счета – пятьдесят рублей!
Искоса взглянув на револьвер, я вынул из бумажника деньги и робко положил на стол.
Взявши их, он сказал:
– Только слово «серые» напечатайте серой краской…
– Виноват, но типографские условия…
Стуча револьвером по столу, он отчетливо отчеканил:
– Знайте, что для меня типографских условий не существует! Я хочу, чтобы мои стихотворения производили на публику впечатление…
– Бреда сумасшедшего, – хотел докончить я вслух, но промолчал.
Когда он встал и спрятал опасное оружие, собираясь прощаться, я предложил ему, втайне дрожа от радости, что он уходит:
– Можно там, где вы говорите о жирных мышах…
– Ну…
– Напечатать слово «жирные» жирным шрифтом. Это произведет впечатление…
– Идиот!..
Он презрительно пожал плечами и вышел, пропуская ко мне в кабинет нашего сотрудника.
– Скажите, – угрюмо спросил я, – что это за сумасшедший?
Сотрудник удивленно посмотрел на меня.
– Сумасшедший?… Это известный поэт-модернист. Его везде охотно печатают.
Я уткнулся в бумаги и проворчал:
– Охотно вам верю.
План у меня был такой: зайти в близлежащий ресторан, наскоро позавтракать, после завтрака прогуляться с полчаса по улице, потом поехать домой и до обеда засесть за работу. Кроме того, за час до обеда принять ванну, вздремнуть немного, а вечером поехать к другу, который в этот день праздновал какой-то свой юбилей. От друга – постараться вернуться пораньше, чтобы выспаться как следует и на другое утро со свежими силами засесть за работу.
Так я и начал: забежал в маленький ресторан и, не снимая пальто, подошел к буфетной стойке.
Сзади меня послышался голос:
– Освежиться? На скорую руку?
Оглянувшись, я увидел моего юбилейного друга, сидевшего в углу за столиком в компании с театральным рецензентом Буйносовым.
Все мы обрадовались чрезвычайно.
– Я тоже зашел на минутку, – сообщил юбилейный друг. – И вот столкнулся с этим буйносным человеком. Садись с нами. Сейчас хорошо по рюмке хватить.
– Можно не снимая пальто?…
– Пожалуйста!
Юбиляр налил три рюмки водки, но Буйносов схватил его за руку и решительно заявил:
– Мне не наливай. Мне еще рецензию на завтра писать нужно.
– Да выпей! Какая там еще рецензия…
– Нет, братцы, не могу. Мне вообще пить запретили. С почками неладно.
– Глупости, – сказал я, закусывая первую рюмку икрой. – Какие там еще почки?
– Молодец, Сережа! – похвалил меня юбилейный друг. – За что я тебя люблю: за то, что никогда ты от рюмки не откажешься.
Именно я и хотел отказаться от второй рюмки. Но друг с таким категорическим видом налил нам по второй, что я безропотно чокнулся и влил в себя вторую рюмку.
И сейчас же мне чрезвычайно захотелось, чтобы и Буйносов тоже выпил.
– Да выпей! – умоляюще протянул я. – Ну, что тебе стоит? Ведь это свинство: мы пьем, а ты не пьешь!
– Почему же свинство? У меня почки…
– А у нас нет почек? А у юбиляра нет почек? У всякого человека есть почки. Это уж, брат, свыше…
– Ну, я только одну…
– Не извиняйся! Можешь и две выпить. Буйносов выпил первую, а мы по третьей.
Я обернулся направо и увидел свое лицо в зеркале. Внимательно всмотрелся и радостно подумал: «Какой я красивый!»
Волна большой радости залила мое сердце. Я почувствовал себя молодым, сильным, любимым друзьями и женщинами – и безудержная удаль и нежность к людям проснулась в душе моей.
Я ласково взглянул на юбиляра и сказал:
– Я хочу выпить за тебя. Чтобы ты дождался еще одного юбилея и чтобы мы были и тогда молоды так же, как теперь.
– Браво! Спасибо, милый. Выпьем. Спасибо, Буйнос! Пей – не хами.
