Выпуская этот сборник в общество посторонних людей, я, естественно, задумался, как это я всегда делаю. В особенности это делаю по окончании каждого сборника, в отличие от тех, кто задумывается пред написанием. И задумался я, естественно, о тех естественных возражениях и недопониманиях, которые, вполне естественно, могут возникнуть.
Вот первые два: что здесь своего? – здесь все чужое, и второе: не кощунство ли это?
Но самое неприятное, что может быть возражено: это же все сплошная разрушительная ирония.
Итак, опережая возражателей, возражу сам. Что же здесь чужого? Здесь все свое. Читатель может обнаружить знакомые слова (а где их не обнаружишь?), очень знакомые фразы (а кто их не употребляет?) и даже целые, где-то знакомые отрывки (так для чего же они существуют?). Но они обитают сами по себе в своих собственных книгах. Я же имею дела с некими образами их, объемами налипшей на них жизни, вдохнутым и выдохнутым ими воздухом и временем.
Как бы это объяснить попроще? В некоторых случаях я просто перевожу их на современный язык. А что? Труд переводчиков у нас в стране вполне уважаем. Говорят даже, что они способствуют сближению культур. Иногда, говорят, они настолько быстро сближают культуры, что переводят еще не существующий оригинал. Ну, это ладно. В других же случаях, как, напрмер, в стихотворении «Бородино», выходит наружу единым организмом сродство времен, оказавшихся на одной вертикали спирального хода развития истории (по Гегелю). В третьем случае, в стихотворении «Широка страна моя родная», например, я прослеживаю возможности, открывающиеся перед простой, даже несколько простоватой, дидактической поэзией, данные в сжатом до уровня ядра оригинале этого произведения. В четвертом случае я просто люблю Пушкина, но не до самозабвения, то есть при этом я успеваю любить и себя. Вот часто хожу и бормочу: «Мой дядя самых честных правил…». Люблю напевать это на мотив «Когда б имел златые горы…». Несколько раз вкладывал в гаерские уста героев моих пьес, неизвестных в широких кругах читательской публики, но ценимых в кругу моих почитателей. Так где же Пушкин? – он простой герой моей длящейся пьесы.
Теперь о кощунстве. Нет, о кощунстве – в конце. Я придумал хорошую концовку для сего предуведомления с использованием образа Герострата.
Теперь лучше об иронии. Уверяю вас, что все это было писано с абсолютнейшей серьезностью. Этот вопрос мог бы встать, если бы не существовало моего вышеприведенного объяснения о содержании сборника.
Хотя что я все время оправдываюсь? Вот уж, действительно, вошел в роль поэта! Собственно, что есть позорного в иронии, даже не в иронии, а в веселости и естественности? Почему поэт острит, гаерничает, прыгает, пляшет, веселится, блюет, матерится в гостях, дома, в транспорте, на улице, в вытрезвителе, но как только берется за перо, сразу напоминает балерину, которая с известной всему миру балетной выправкой балетного училища Большого театра вошла в кабинет директора этого же театра: «Вам нужны балерины?» – «Нет.» – «Ну я пошла», – сказала якобы балерина, и тут сразу стало заметно, что она никакая не выпускница знаменитьго училища, а простая, милая, сутуловатая, косолаповатая советская женщина. Вот и все.
А теперь обещанный финал с кощунством, хотя вопрос о нем сам собой отпадает ввиду всего вышесказанного. Но если уж я все-таки, по требованию читателя, хочу сравнить себя с Геростратом, то все же не могу отдать себе некоторой дани справедливости. Все тексты всех очерненных мной поэтов спокойно по-прежнему лежат на своих прохладных и доступных читателю местах. Могут возразить, что просто не в моих физических силах, но в моих зломысленно-неисполнимых намерениях собрать и сжечь все издания всех поэтов, чтобы они остались только в обугленном виде в трудах поэтоведов. Не будем говорить о физических возможностях, но такого я, действительно, не имел в виду, хотя бы по простому для зрелого человека опасению натолкнуть личным примером на подобный род действия какого-либо из последующих творческих деятелей, решившегося бы уничтожить все предыдущие кладези поэзии, включая и мой собственный. Нет, пришла мне эта мысль на ум только сейчас, когда я стал описывать вышеописанного читателя, требовавшего от меня поступков непременно вандалистского характера. Сам бы я до этого не додумался, что опять-таки подтверждает совершеннейшую чистоту моих намерений и принадлежность к славной плеяде современных поэтов, продолжателей традиции славной русской поэзии.
Что и требовалось доказать.
