И что тут началось! Что тут началось! Были, понятное дело, прямые подлецы, проходимцы, сволочи, гады, циники, предатели, изверги, изуверы, садюги, монстры. Инфернальный даже встречался народ, запихивавший в задние проходы жертв обоего пола палки, металлические пруты, оглобли, кронштейны, швеллера и, дико сказать, – столбы. Знали таких, что вырывали у жертв отдельные внутренние органы и прямо на их глазах поедали еще дымящуюся вражескую плоть. Были менее изощренные, просто избивавшие людей до потери сознания или просто до смерти. Ну, не мне рассказывать вам подобное. Вы сами все отлично знаете. Вы же мне сами рассказывали, как один мужичонка взял валеночки своего крохотного дитяти и побрел куда-то в ближайшее населенное место обменивать их на водку. А бедная беззащитная дитятя бежала за ним по холодющему снегу, плакала и молила:
– Тятенька, отдай мои валеночки, мне холодно!
– Обойдешься! – отвечал тятенька.
– Тятя-ааа! – валилось на обмороженных, впоследствии ампутированных ножках дитя. – Это мои валеночки!
– Были твои – стали мои! – и стремительно удалялся в недосягаемую даль.
Так что же требовать от этих и подобных им? Может быть, милосердия? Может быть, поправите вы, христианского милосердия, так свойственного, по вашим словам, всему нашему народу от рождения? Ну, не знаю, возможно, вы правы.
А тут не обороненные лаской и сталью государства, впрямую, вровень взглянули мучители в глаза своих неведомо каким образом выживших жертв. Что началось! Ну, конечно, попадались просто слабые, сломленные, не выдержавшие издевательств и насилия в местах пыток и лагерях. Были странные, не поземному расчетливые, радевшие даже в лагерях, куда их бросили соратники, о своем честном революционном прошлом, о партийном беспорочном имени.
Случались запутавшиеся, разложившиеся, не выдерживавшие и в новых обстоятельствах этого жгучего змеиного взгляда бывших хозяев жизни, поныне ощущавших свою высшую правоту, право судить, ссылать, гноить, уничтожать во имя высшей правды. Правды, просто сейчас, в данный краткий момент истории, незаслуженно временно замутненной и оклеветанной.
Но то, что началось, началось совсем по-другому, другим способом, с другой, хоть и рационально не осознаваемой обеими сторонами этого процесса, целью.
Началось, собственно, тяжелое, но необходимо естественное срастание нации, растерзанной, разорванной на две неравные части в протяжении пятидесяти лет. Есть такой известный закон в природе. Он достаточно известен. Я забыл, как он называется, но он есть. Кажется, закон Себастьяна Коэ. Вроде бы так он называется, хотя не уверен. Закон по поводу тяги своего к своему, бывшего своего к бывшему своему. Это как две капли, дрожащие, переливающиеся, приближенные на какое-то минимальное расстояние, моментально сливаются в одну большую покачивающуюся, почти переваливающуюся за свои новые двойные напряженные границы. Но, естественно, не переваливающую. Это как отрубленный кусок, приставленный к своему телу, моментально прирастает, не оставляя даже малейшего шва. Даже неприставленный, стремится, движется, ползет, летит прямо на неведомо откуда взявшихся, отросших крыльях к своему телу и прыгает на свое бывшее место. И прирастает. Буквально через мгновение никто даже следа этого прирастания не обнаружит. Подобное вполне известно средневековым, да нетолько средневековым, всем палачам. Если отрубленную голову не насадить на пику, как бы служащую замещением, новым телом, то она, брошенная, оставленная без присмотра, за ночь подползает к туловищу и достаточно точно и прочно прирастает к шее. А там уж жди немыслимой, невероятной беды! Это известно. Этот неумолимый закон распространяется не только на биологические, но и на национальные, социальные, коммунальные организмы. Однако процессы здесь гораздо сложнее и длительнее. Так же вот и в нашем случае срастание длилось долго с отступлениями, с болезненными притираниями. Только сейчас, еще через следующие пятьдесят лет, вроде бы все затягивается первым неровным, грубоватым швом. Естественно, естественно, фантомные боли доныне вскидывают по ночам все тело. Особо чувствительные хватаются за голову и в ужасе кричат:
– Голова! Моя голова!
