Или другой случай. Но действительно смешной. Тоже московский. Про некоего старого одинокого человека, как их называли в те времена, из бывших, которого я знал еще до его смерти. Жил он в маленькой комнатушке с приступочкой в три стершиеся деревянные ступеньки, ведущие прямехонько из закопченной, дурно пахнущей коммунальной кухни в его логово с худой постелькой и приставленной к ней тумбочкой. Но дело не в этом. История короткая. По глубокой старости он совсем запамятовал, куда подевал свой кошелек с не ахти какими пенсионными деньжатами – рублей сто-двести. Но ведь в его положении любая копеечка дорога, даже спасительна. Заметался он, а все найти не может. А заметался он постаромодному, с некой остатней дворянской иронической снисходительностью к себе, к своему дурацкому уже возрасту и положению, но с доброжелательством к окружающим, то есть к единственному ко мне, все это с недоумением наблюдавшему. Поскольку случилось как раз в моем малолетнем еще тогда присутствии. И вот он вдруг хитро так улыбается, направляется прямехонько к отопительной батарее, которая была вмонтирована в облепленную многовековыми слоями обоев стену под столом, и достает оттуда свой милый кошелек. Как? Что? Да просто вспомнил, что в детстве ходил на рынок за картошечкой да молочком. До революции еще. А сэкономленную драгоценную копеечку или полкопеечки (уж не припомню, что было у них до революции) прятал за какое-то отопительное сооружение. Вот и сейчас бросился к отоплению – а там кошелек и лежит. И он разрыдался прямо на моих глазах, в моем недоуменном присутствии, от радости нахождения денег. И, конечно, от воспоминания своего далекого, редко уже вспоминаемого детства. Но, с другой стороны, от непонимания, где прошлое, где настоящее. Хотя мне тогда, по причине полнейшего малолетства, отсутствия умения, просто опыта для подобных сложнейших перечислений, все это было вполне невнятно. Просто я видел – старый, добрый, беспомощный человек от радости плачет. Знакомый, милый, приятный человек. Я сам виновато заулыбался в ответ. Сочувственные слезы навернулись на мои всегда готовые глаза.
Вот и понимай, что значит вспомнить прошлое. Живое, настоящее – вот оно, пальцами пощупай! А прошлое – оно и есть в прошлом. Как его оттуда выковыряешь в его как бы истинной прошлости? Ведь все – в неминуемой грязи настоящего вываляешь. И в этом смысле есть ли оно? В смысле даже – было ли? То есть как докажешь? А просто. Вот следы от него. Вот ясный след от колючей проволоки. Крупный, плохо зашитый. След на нежной горловой ткани, неровно порванной ржавой колючей проволокой, кое-как зашитый неумелой, дрожащей, видимо полупьяной, рукой, хотя не могу утверждать с полнейшей достоверностью. Может, совсем не пьяной. Может, абсолютно трезвой и с трезвостью прямо невероятной. Нечеловеческой. Может быть. Не берусь утверждать.
Дело было в Эстонии. Хотя воспоминания о Москве, но дело происходило в Эстонии. Однако сам-то я из Москвы. А Эстония тех лет – это вам не Эстония нынешних лет. Да и Москва нынешних лет – не Москва тогдашних лет. Но что вы знаете об Эстонии? Знаете ли вы что-нибудь вообще об Эстонии послевоенных лет? Нет, ничего вы не знаете. Но и рассказать об этом практически невозможно. Однако расскажу. Ушли немцы, увели с собой все население. По пустым полям бродила брошенная скотина, орала, пухла с голоду. Даже травоядные скоты дичали, доходили прямо до поедания своих сородичей, через то становясь уже хищниками. Они перекусывали им шейные позвонки, разрывали шейную жилу, а после этого жадно поедали, заглатывая крупными, непрожеванными кусками, запивая горячей пульсирующей кровью. Потом, уже вовсе озверев, они набрасывались на людей. Отбиться от крупнорогатого, весом в тристачетыреста килограммов, скота с огромными, желтыми, обнаженными, острыми зубами – дело не из легких. Но советские все-таки порешили их всех до одного. А после покатились эшелоны уже на Восток, увозя оставшееся от всего уведенного немцами. То есть непонятно откуда взявшиеся местные остатки покатились в далекую, неведомую Сибирь. Вы понимаете, о чем я. Понимаете, понимаете. Это я сначала по малолетству не понимал. Но потом и я понял.
Мы же, заброшенные туда по случаю русские детишки, бродили пустыми городами, хуторами, с опаской входя в брошенные дома, рассматривая пустынные комнаты, раскиданные вещи, сторонясь редкой, одичавшей, уже дошедшей до людоедства скотины. Находили незнакомые нам, удивительно красивые игрушки. Брали их в руки, но тут же в ужасе отбрасывали прочь. Отыскивали горы неиспользованных спичечных коробков со свастиками на этикетке. Складывали их горками и поджигали. Они сгорали быстро, не принося видимого вреда окружающему. Сыроватые строения не реагировали на быстрое феерическое пламя. Не то что в Москве, где оно легко, беспрепятственно перебрасывалось со строения на строение. Тут все было не так.
