Когда же, скажем в 1978 году, рухнули воды и электричество, как ни странно, результат случился ровно таким же. Опять те же фекальные массы заполонили город, испарениями и смрадом губя поначалу самых слабогрудых и малодушных. Но тем же самым неумолимым самостийным манером все опять вошло в свои границы и норму. Засуетились, забегали, заспешили по местам назначения и прописки, своими же ногами утрамбовали вязкую, дурно пахнущую массу, руками расчистили от понаросших на жирной питательной почве почти тропических зарослей. Энергией и умом проложили мыслимые трассы и перспективы следующего прекрасного проективного будущего, которое тут же и начало осуществляться.
Однако же о проекте. Суть его отнюдь не в этом, не в том и не в том. И уж, конечно, не в примитивном футболе. Суть его была высока, вернее, наоборот, глубока. Тем самым, конечно же, и высока. В метафорическом, мифологическом, новомифологическом значении. Далеко-далеко от тогдашнего центра Москвы, которая по тем временам оканчивалась Калужской заставой (ныне – площадь имени таинственного и неузнанного Гагарина), где стояли полукружьем два, разделенных тогдашним Калужским шоссе, а ныне Ленинским проспектом, два примечательных дома. О них стоит помянуть. Примечательны дома тем, что один из них, левый, нет, скорее правый… нет, все же левый… нет… ну, в общем, неважно. В общем, какой-то из них. По нему в бытность свою неправедно осужденным, бродя в продранном ватнике и стоптанных, стертых до дыр валенках, покряхтывая, повертывая в разные стороны уже седеющую по его молодым еще годам голову, помахивая какими-то подручными уместными инструментиками, поглядывал кругом и что-то там подстраивал, пристраивал, устраивал всем известный, утвержденный в новом времени как великий, впоследствии даже нобелевский лауреат – Александр Исаевич Солженицын. Так о чем это я? Ах, да.
Так вот, далеко-далеко от тогдашнего центра Москвы, даже от вышеописанной ее окраины, совсем-совсем в другом месте и направлении, в излучине спокойной Москва-реки, где берега были покрыты красивыми взрослыми лесами, выкорчевав, сведя их на нет, стали рыть котлован. В пору моего раннего детства там находилась летняя дача одного московского детского сада при каком-то престижном, секретном, закрытом, как тогда говорили, государственном заведении. В том вот важном заведении моя еще молодая, симпатичная и бездетная тетка-экономист, по праздникам выходившая на крыльцо своего пригородного домика в белом светящемся крепдешиновом платье, случаем подсчитывала, и весьма удачно, какие-то доходы-расходы. По блату и по чьей-то весьма недвусмысленной симпатии с ней расплатились одномесячной июльской путевкой для ее любимого племянника на эту дачу. Я там маялся и скучал весь вроде бы, как вспоминается, вполне прекрасный июль, гуляя в лесу среди цветочков и навещая знаменитую реку. Дабы не иметь проблем с малышами, воспитатели объявили, что в речку из ближайшего к Москве моря заплыла страшная акула. По вечерам в подтверждение они читали книжки, где говорилось, что Москва есть порт семи огромных морей, полных неведомых чудищ и страшилищ. Некоторые из них достигали просто неимоверных, ни с чем не сравнимых размеров. Редкие их пришествия в Москву бывали неминуемо, неимоверно катастрофичны. Последний из таких, забредший в Москву буквально предыдущим летом, опустошающей катастрофой прошел Москву с юга на север, исчезнув в Ледовитом океане, оставив по себе полностью разрушенный город, заваленный битым кирпичом и недвижными телами. Правда, наш район и район Сокольников он, по счастию, миновал. Его отлично было видно от нас. Местное население проводило все время на улице, следя медленное, громоподобное, разрушительное продвижение на северо-восток города. Он двигался как некий, пришедший почему-то в движение горный хребет. Грохот стоял неимоверный. И страх соответствующий. Мы это отлично помнили, потому принимали со всей серьезностью даже самую недостоверную информацию. Уже сами по ночам припоминали какие-то страшные стишки про акул из богатого в те времена на всяческие ужастики детского репертуара.
