Мы были действительно нешуточно напуганы. Мы сбивались в стайку. От кого-то из наших поступили сведения, что некоторые акулы обладают удивительной способностью выбегать из воды метров на стодвести и с невероятной скоростью носиться за прохожими. Приводились в пример истории очевидцев, видевших, как в соседней деревне акула носилась за старым пастухом, попутно проглатывая по очереди всех его коров и коз. Остановила ее только ужасная разразившаяся гроза, ударившая молнией прямо в акулий глаз и испепелившая его вместе с самой акулой до состояния печеной картошки. Потом ее долго, почти месяц, с удовольствием кушали всей деревней. Рассказывавший и сам отпробовал немалый печеный кусок акульего мяса – говорил, что вкусно. Нас обещали сводить посмотреть на огромный остов этого чудища, сверху покрытый брезентом, приспособленный в деревне для хранения сена. Но так и не сводили. Соответственно, мы сторонились реки, огибая ее на значительном расстоянии. Воспитатели уже сами тому были не рады, имея личный интерес посидеть на бережку поближе к воде. Чем это уж там кончилось – не помню. Вроде бы никто не был съеден и не утоп. Хотя по малолетству и слабости памяти не берусь утверждать это с абсолютной уверенностью.
Позднее в тех же местах катался я с приятелем на лыжах, не предполагая о будущих грандиозных метаморфозах. Приятель мой, лихо помчавшийся вниз по крутому склону, споткнулся и неловко упал. С ужасом следил я, как его голова, одетая в большую меховую драную шапку, не выдержав страшного удара о спрессованный снег склона, отделившись от хрупкого тела, стремительно ускоряясь, покатилась лохматая вниз. Холодея, я не мог вымолвить даже слово о помощи. Да взывать-то, собственно, было не к кому. Места пустынные. В будние дни кто, кроме пары незадачливых школьников, прогуливающих уроки, мог здесь оказаться. Я в смятении нелепо и бессмысленно оглядывался по сторонам. Тут мой приятель, не обращая внимания на утерянную голову и мое смятение, поднявшись, буднично стал карабкаться снова вверх по склону. Внимательнее приглядевшись, я с облегчением обнаружил, что принял за оторвавшуюся голову его огромную лохматую шапку, укатившуюся вниз, которую он, беспечный, решил не подбирать либо подобрать при следующем спуске. Вот такие бывают казусы.
Значится, начали рыть котлован. Поначалу никто не придавал этому какого-то особого значения. Тем более что все происходило в достаточном удалении от центральной московской суеты. То есть, вернее, конечно, значение придали. Даже большое, почтительное, с некоторым оттенком если не мистического ужаса, то настороженного ожидания и некоторого непонимания. То есть поначалу-то подумали, что строят фундамент под еще одно очередное, седьмое по счету, величественное московское высотное здание. Еще более величественное, так как котлован уходил вниз на неимоверную глубину. Гораздо большую, чем сами эти высотные сооружения, ставшие уже достаточно привычными взгляду москвичей, уходившие вверх, в томительную синеву небес, взрезая мощный воздух по всей стремительной вертикали своего вознесения. Они стояли точеными земляными кристаллами, держащими, удерживающими в напряжении вращающуюся и еще к тому же движущуюся в некоем косом направлении планету. Роль их была ясна и легко воспринимаема на взгляд. Абсолютно понятна каждому без всякого последующего словесного объяснения. Слова даже как-то разжижали смысл этого стояния и напряжения. Хотя, отвернувшись или отойдя в сторону, много чего можно рассказать про них, про их смысл и значение. Да многое и было сказано, написано, запечатлено в песнях. Но их созерцание являло собой ни с чем не сравнимый процесс восхождения по неким очищающим, духовно преобразующим ступеням к высотам вовсе уж не изреченного пропадания там в полнейшей бессловесности, беззвучии, безвидности. Так было. Вам многие подтвердят.
