Другие же принимались работать, копать, неистово взмахивать руками и инструментами с еще более диким усердием, прорывая, проламывая на своих участках просто непомерные для обычного человека с его известным нехитрым ресурсом сил ямы и провалы километровой глубины в сторону от основного осмысленного направления. Они уходили туда и пропадали. Другие же, вздымая руки к небесам, призывали инопланетян или же, проклиная их от своего имени, от имени своих детей и высокопоставленных вождей, запрещали им появляться в наших пределах:
– Проклинаю, проклинаю, проклинаю!
– И запрещаю, запрещаю, запрещаю!
– И проклинаю!
Все население столицы, сгрудившись в котловане, распределившись по многочисленным ярусам мегалитической постройки, взвывало, корчилось, размахивало руками, подергивало головой, содрогаясь телами, рушилось вниз и карабкалось снова вверх. Так продолжалось почти бесконечно. Власти же все упорствовали в своем специальном молчании. Видимо, это была их первая после многолетнего угнетения и террора попытка предложения населению свободы решения и выбора. Но момент был определен не совсем подходящий, то есть сложный. Во всяком случае, население решительно и окончательно не справилось с предложенной им в таком виде свободой. Оно, бедное, неподготовленное, перенапряглось. Естественные органы, приспособленные в человеке для подобного, оказались у нас недоразвиты. Они перевоспалились, вызывая всеобщую интоксикацию организма, проявлявшуюся в самых диких, неадекватных и уже общественно опасных поступках. Возможно, правда, что некоей коварно-воспитательной и нравоучительной целью властей было испытать неподготовленный народ таким вот мучительным шоковым способом. Смогут – хорошо. Не смогут – ну что же, вернемся к старым испытанным способам. Где мы возьмем другой народ для наших более прогрессивных и либеральных идей? С таким народом придется и впредь работать. И вернулись. И стали работать.
Вот это мы и поняли с моим прозорливым приятелем. С самого низа котлована, но мысленным взором, напротив, взлетевши на самую его вершину, даже воспаряя над ней, мы следили за проявлением слабости и искривленной силы наших сограждан. Картина прекрасная и ужасающая одновременно. Но, скорее всего, она все-таки была отвратительной. В ней не проглядывалось ничего позитивного, вдохновляющего.
Потом откуда-то пришли сведения, вроде бы из официальных ‘источников, что никаких инопланетян не ожидается. Даже больше – что их вообще нет на белом свете. Что это – вредная, опасная выдумка. Что надо бы разобраться, кто пустил в народ смуту и беспокойство. Некоторые специальные, незадействованные в предыдущих мероприятиях серьезные люди стали расспрашивать, выяснять в толпе кого-то о чем-то. Потом стали уводить некоторых, видимо, для более подробных объяснений и собеседований в более удобные, никому не ведомые места. Потом стали просто бегать, шнырять в толпе, догоняя слабо и обреченно убегавших. Вернее, делавших вид, что пытаются улизнуть. Стали просто хватать за рукава буквально каждого. Не в силах удержать всех сразу, когото отпускали, кого-то снова подхватывали, но зато выпускали уже другого. Мы с приятелем все видели, все понимали.
В результате вышеописанных принятых мер население успокоилось, как-то сразу безболезненно забыло про гигантский проект. Он легко выпал из личной и общественной памяти. Не замечался даже буквально грандиозный, поражавший воображение вид его. Если кто и прогуливался с девушками среди деревьев или в одиночку на лыжах в тех местах, то нисколько не задавался вопросом по поводу происхождения или предназначения остатков этого сооружения. Мало ли чего бывает. Мало ли чего народит природа себе в удовольствие и себе же на удивление. Но я ничего не забыл. Поэтому и повествую здесь, не боясь быть кем-либо опровергнутым или уличенным в неточностях и прямых искажениях. Никто ничего не помнит. Поэтому возразить-то некому, да и нечего. А я помню. Все помню отлично и достоверно. Такая у меня натура и память.
