Однако подобные случаи, пересказываемые живыми свидетелями по возвращении домой или на работе как курьезы, участились. Потом стали нормой. При появлении подозрительных молодых людей моментально пустели вокзалы, рынки и магазины. Неожиданно, например, в кинотеатре посреди сеанса зажигался свет. Все леденели при виде стоявших в дверях суровых многозначительных фигур. Я вдруг, например, обнаруживал себя в совершенном одиночестве посреди внезапно опустевшего магазина в достаточном удалении от прилавка. По непривычке я делал нерешительные шаги, гулко отдававшиеся в пустынном помещении. Медленно озираясь, подходил к открывшимся витринам, заполненным вожделенными вещами. Я мог запросто приблизиться к своей недельной, двухнедельной, месячной, многомесячной мечте – потребовать чаемые продукты в любом количестве, в любом ассортименте или, наконец рассмотрев в спокойной обстановке, передумать и гордо отказаться:
– Нет. Я вот что, пожалуй. Я, пожалуй, попробую вот это. Пожалуйста, вот этого грамм двести пятьдесят.
– Какого этого, гражданин?
– Вот этого, в серебряной обертке. Постойте-ка, проверю, есть ли у меня деньги. Продавщица замирала в ожидании.
– Нет, пожалуй, в другой раз. Денег не захватил с собой, – неловко и лукаво оправдывался я.
– Гражданин, позвольте ваши документы, – слышал я за спиной спокойный, так вожделенно мной ожидаемый голос. Спокойно оборачивался, приветливо улыбался:
– А-аа, документы.
– Да, документы.
– Пожалуйста, – я со сдержанным достоинством и неким даже внешним показным безразличием как бы беспорядочно покопавшись во внутренних карманах, вызывая в контролерах естественно-злорадное предвкушение, доставал и протягивал удостоверение члена Союза советских художников. Они раскрывали, сверяли фотографию с моим лицом, понимающе кивали и достойно возвращали мне:
– Извините, товарищ. У вас все с документами в порядке.
– Ничего, ничего, – как бы даже успокаивал я их. Они, козырнув, удалялись.
Да, я имел полное право как художник, как работник творческого труда шляться где и когда угодно, не попрекаемый за то ни властями, ни народом. Потому что всякий понимал, сколь неординарен, прихотлив, сложен, порой просто мучителен процесс создания нечто из ничто. Может быть, я всю ночь бессонный, как в горячке, стеная, метался по маленькой комнатушке, отыскивая одно заветное слово, или сжигал, разрывая в клочья листы, вполне даже удовлетворительной, но меня самого, требовательного и безжалостного к себе, не удовлетворявшей графики. Когонибудь другого, может быть, она удовлетворила бы, а нелицеприятного самоиспытующего меня – нет. И власть признавала меня. Я в каком-то смысле был частью ее. Случались, конечно, некоторые, по собственной воле и мужеству, противопоставлявшие себя ей, лишаемые за то этого счастливого права и соучастия. Но у меня не находилось столь серьезных претензий. Все мои осложнения, даже когда и возникавшие, не достигали той степени серьезности и глубины, чтобы быть подвергнутому остракизму.
На некоторое время мы застыли в равном величии и понимании серьезности дела. Они, поблагодарив, удалились. Я остался в тихом удовлетворении, в сознании своей неуязвимости и исключительности. О, это прекрасное время одиночества в магазинах, в окружении виртуальных, воображаемых, имевших бы место быть, если бы они были, очередей! Их легкое преодоление, почти как ощущение полета, создавало необъяснимое, но, увы, достаточно быстро утраченное обаяние того времени и бытия.
