Охранники же, похохатывая, стоя у дверей, задирали юбки, лапая подходящих новых пищевичек под предлогом проверки исполнения правил посещения общественных мест, впрочем, ими же самими нагло и установленных. В результате бедным девушкам, страждущим столь нечастых в их серой жизни развлечений, не оставалось ничего иного, как идти на подобные унижения и оскорбления. Однако же многим нравилось. Во всяком случае, они считали это вполне приемлемым. Но когда жизнь стала абсолютно невыносимой, вокруг Пищевого воздвиглась гигантская ограда с колючей проволокой, прожекторами, сторожевыми псами и башнями. Полуизнасилованных студенток привозили и отвозили под усиленной охраной. Ничего не помогало. Однажды у нас рухнуло все левое крыло нового, только что возведенного здания. Оказалось, яростные, обезумевшие авиационщики, что-то напутав в расчетах, делая подкоп, ведущий прямо к пищевичкам, отклонились в сторону и вышли под тяжеленное плавильное сооружение нашего института. Жертв с обеих сторон случилось премного. Однако потом решение нашли простое – сам Авиационный институт обнесли великой стеной, которая вела прямо к расположенной почти в самом центре города проходной. Кажется, на этом все кончилось. Но я могу ошибаться. Естественно, многие достойные выпускники Московского авиационного и Пищевого институтов обидятся на подобное описание их нравов. Но мне рассказывали. Я передаю слово в слово, как мне рассказывали. Я передаю все как есть. Но даже если это не так, все равно оно есть в таком виде как «есть в таком виде как ни есть».
Я поступил на скульптурное отделение Строгановского училища – отделение среди прочих элитное. Здоровая, здоровенная, высокая, просто огромная девушка из моей группы Лена Преображенская выкрикивала громко в городском транспорте:
– Мы со Строгановки, со скульптуры!
Люди с уважением оглядывались. В те времена еще уважали художников. Я уж не говорю про поэтов, которые являлись просто кумирами, божествами. За ними тянулся нескончаемый шлейф поклонников, пересекавший всю Москву от места последнего их выступления до места их проживания или попойки. Да и поэты тогда были не в пример нынешним – молодые, высокие, стройные, горделивые, вдохновенные. Мощными голосами они перекрывали пространство огромных стадионов, заполненных тысячами фанов. Поэты выходили в пересечение лучей прожекторов непостижимыми героями. Смотреть на них – одно удовольствие. Дух захватывало даже у меня, самого не кого-нибудь, а престижного художника.
Надеюсь, не надо объяснять, что тогда значило поступить в институт. Вернее, не поступить. Для уважающего себя интеллигентного молодого человека, а особенно его семьи, это представлялось крахом всего святого, всех жизненных упований. Творческие же институты и вовсе стояли особняком. Они были укреплены на самом верху иерархии престижности институтов высшего образования. Их выпуски почти целиком вступали в творческие союзы, становились элитой общества, причастниками власти, разъезжавшими по бесплатным творческим дачам, симпозиумам, встречам, фестивалям, дням и праздникам искусств и дружбы народов, домам отдыха и санаториям. Этого ли недостаточно? Нет, недостаточно. Понятно, что без этих санаториев можно прожить, но не без книжечки члена Союза художников.
