С трудом я заставил себя сдвинуться с места. Мне пришлось мысленно прорисовать траекторию и механику своего движения. Только после этого я смог сообразить, какой ногой должен пошевелить. Я осмотрел ее снаружи, как бы срисовал внешний облик и послал его в мозг для распознавания. Это заняло некоторое время, пока, опознав по описанию, мозг мой смог ее идентифицировать, разобраться во всяких там нейронах, нервных окончаниях, руководящих этой конкретной конечностью, и послать соответствующий слабый сигнал. Сигнал был слаб, однако же достаточен, чтобы я, враз разучившийся производить простейшие движения, стронулся с места. Медленно и неверно я добрел до своего дома, тогда еще совсем недавно возведенного и высившегося одиноко среди подбегавших в нему со всех сторон, почти полностью окружавших его полей и сохранившихся еще яблоневых садов. Обычно коровы подбредали вплотную к нашему подъезду. Жена боялась выйти на улицу. Если я отсутствовал, она могла пропустить работу или важное свидание. Обычно я сопровождал ее, отгонял коров, провожал на остановку редкого автобуса, доставлявшего ее до ближайшей станции метро «Новые Черемушки». Затем брал коляску, сажал туда малолетнего сына и отправлялся бродить до вечера по полям, лугам, садам и ближайшим лесам. Сын, держась за боковые поручни, стоял в коляске, как маршал Малиновский при всех его медалях, объезжающий в открытом автомобиле выстроенные к параду войска на Красной площади.
– Здравствуйте, товарищи! – старческим голосом выкрикивал в микрофон маршал.
– Вау! Вау! Вау! – отвечали войска, что значило «Здравия желаем, товарищ маршал Советского Союза!»
– Поздравляю вас с праздником Великой Октябрьской революции!
– Ура-аааа! – кричали возбужденные войска.
Но все это совсем в других местах, совсем в другие времена. А я был в Беляеве. Я не помнил почти ничего.
С тех пор многое изменилось. Буквально все. Теперь уже невозможно даже указать на места описанных событий. Не сохранились и люди, могущие бы подтвердить это. Практически все полегли в тех сражениях. Потом уже, много лет спустя, я встречал и Сокова, и Косолапова, и Орлова. Но уже в неближних местах, за другими занятиями. Они меня почти не узнавали. Мне составило большого труда напомнить им детали нашей студенческой жизни:
– Помните, помните, как мы еще, вернувшись с картошки, лежали в мастерской, расстелив на полу чудовищно грязные ватники?
– Ах, да, да. Мы еще изощрялись в отвратительно матерных выражениях.
– Да, да, а сбоку стояла не замеченная никем Фаина Пильникова, помнишь?
– Да, да. А потом она вдруг как ни в чем не бывало спрашивает: «Вы пойдете на рисунок?»
– Ха-ха-ха! Как тогда нас только от смеха не разорвало!
– А помнишь, как Гагарина запустили?
– Какого Гагарина? – искренне удивлялись они.
– Ну, космонавта. Юрия Гагарина. Мы тогда все на улицу высыпали. У нас еще был свой Малышев – Гагарин. Ты, Соков, вроде бы подбрасывал его вверх.
– Кого я подбрасывал? – пожимает он плечами.
– А потом эти бои начались.
– Какие бои?
– Ну, мы по канализационным люкам уходили, – начинаю я нервничать, повышая голос, – и вас всех поубивало.
– Нас? Поубивало? Нет, не помним.
– Ну как же не помните?! Ну как же не помните? Вас же всех, буквально всех поубивало. Прямо на моих глазах! Мне было так тяжело, неимоверно тяжело потерять своих ближайших друзей! – впадаю я в истерику. – Как вы можете этого не помнить?!
– Не помним, и все.
Они ничего, ничего не помнили. Или не хотели помнить – суть одна. Так что ничего не могли подтвердить. Да и ничего не надо подтверждать. Все было, как описано.
А вот мне уже вспоминается без всяких там сомнений или подозрений. Вспоминается как вспоминается. Как даже и не вспоминается, а просто излагается, безо всяких задержек и сомнений.
Да, да, мне всегда хотелось жить в неоспариваемом, даже незамечаемом, вернее, никак специально не отмечаемом единстве с самим собой. В единстве собранного себя, не выпускаемого за свои пределы. Ну, если и выпускаемого, то малыми флюидами слабого истечения, вполне необходимого для душевного здоровья – небольшой самоиронии и подшучивания над собой, типа:
– Экий же я неловкий.
– Да, вот ты всегда такой.
– Отчего же всегда?
– Уж не знаю отчего.
– Нет, отнюдь. Я всегда нормальный. Да и сейчас я это так, для словца. А на деле – все нормально. Все как надо.
