Лена вытащила из кармана Сизифа его телефон, начала листать фотографии, читать сообщения, проверять почту. Сизиф давно свыкся с тем, что его личное пространство было вконец погублено с тех самых пор, как он решился на женитьбу, поэтому сейчас даже не пытался сопротивляться, он только безмолвно, как скот на бойне, поводил своей бессловесной головой, сосредоточенно зажмуривался и пытался вспомнить, есть ли там какой-нибудь компромат или он все успел удалить. В эту секунду Лена резко подняла голову и впилась хищным взглядом в своего супруга:
– Так, я не пони-и-ила… а это что за блядь в кокошнике? Ты нормальный?! Опять у него телки какие-то на телефоне!
Лена сунула телефон Сизифа ему в нос – именно таким жестом, именно с таким выражением лица хозяева обычно макают котят в их мочу. На фотографии была по пояс изображена красивая белокожая женщина в черном элегантном платье с черными же тесьмами меха на запястьях и шее, с аккуратно уложенными волосами, накрытыми необычным головным убором с вуалью. Карие глаза задумчиво приопущены, нижняя губа чуть выпячена. Руки накрывали одна другую сжатыми пальцами: на безымянном правой руки и на левом мизинце золотые кольца. Широкий красный пояс очерчивал узкую талию. Мраморная кожа отливала бронзовым оттенком.
– Это не блядь, это божественный «Портрет дамы» Рогира ван дер Вейдена. Станковая живопись эпохи Ренессанс…
– Вот вечно ты всякую хуйню любишь, а ко мне у тебя слова ласкового не найдется… Весь телефон каким-то говном забит – и ни одной моей фотки…
Лена зевнула, хоть и обиженно, но все же с равнодушным видом, затем впихнула телефон Сизифа обратно в его карман, осознав, что, по существу, тревога была ложной. Поезд остановился. На «Бульваре Рокоссовского» вошло стадо баранов, две коровы, одинокая коза, лошадь и гусь. Сизиф посмотрел на животных и удивился тому, что лошадь была не подкована.
Домашний скот расположился рядом с держателем для велосипедов. Бараны терлись друг об друга, потели, громко чавкали и мычали, разбрызгивая вокруг себя густую и вязкую слюну. Лошадь фыркала и лягалась, а корова начала срать под себя: тучный навоз падал на пол с влажными шлепками, разбрасывая душистые капельки на обувь близ стоящих пассажиров. Корова с тоской смотрела в окно и грустила. Коза со скукой дожевывала какое-то объявление, которое, видимо, сорвала где-то на остановке, и время от времени выдавливала из себя теплые горошины: по-домашнему теплый и нежный аромат щипал ноздри и мысленно переносил в деревню. Сизиф ностальгически вздохнул и вспомнил детство.
На следующей остановке вошел высокий худой мужчина – очень благопристойно одетый, может быть, даже слишком благопристойно. Особенно благопристойными были рубашка, застегнутая на все пуговицы, и высоко задранные короткие брюки, обнажавшие волосатые ноги в белых благопристойных носках. Высокий мужчина с аккуратно зализанными волосами и лицом попрошайки двинулся по вагону. Он шагал медленно, вглядываясь в некоторые лица. Иногда он останавливался и задавал пассажиру какой-то вопрос, потом двигался дальше.
Приблизившись, попрошайка поймал Сизифа взглядом и склонился к нему с чрезвычайно интимным и задушевным видом. Правда, разговор получился немногословным:
– Вы верите в Бога?
– Пошел нахуй.
– Всего вам доброго.
Сизиф посмотрел в окно и тяжко вздохнул. Он задумался о смысле жизни и духовности.
На станции «Белокаменная» вошла теща-поросенок: Сизиф сгруппировался, сжал кулаки и ягодицы, а теща помельтешила перед глазами, что-то потрогала, что-то понюхала и облобызала, что-то бегло оценила на глаз – смертоносным вихрем пронеслась перед Сизифом, Леной и Ванюшей, который устроился у отца на коленях и все смотрел в окно – а теща молниеносными, но очень влажными, пахучими вращениями пронеслась мимо, потом как-то резко остепенилась, поправила резинку от трусов, подтянув свои «апокалипсические рейтузы», и шагнула к соседнему ряду сидений, подняла подлокотники кресла, а затем благополучно приземлила свою пышную фигуру, спросила какую-то формальную чепуху о здоровье Ванюши, успокоилась, хрюкнула, достала из сумочки книжицу Гузель Яхиной и стала читать. Запах дерьма почему-то совсем ей не мешал. Теща вытянула толстые коротенькие ножки перед собой – поближе к печке – и шмыгнула носом.
