Москва, Адонай! полностью

Теща-поросенок помельтешила перед глазами, что-то потрогала, что-то понюхала и облобызала, что-то бегло оценила на глаз – смертоносным вихрем пронеслась перед Сизифом, Леной и малышом, какими-то молниеносными, но очень влажными, пахучими вращениями, потом как-то резко остепенилась, поправила резинку от трусов, подтянув свои «апокалипсические рейтузы», как их называл Сизиф, и шагнула к соседнему ряду сидений, подняла подлокотник кресла, а затем благополучно приземлила свою пышную фигуру. Тяжело выдохнула, как будто только что опорожнила кишечник, отерла лоб белым платочком и поправила чуть съехавшую набок шляпку, после чего уставилась на супругов, часто хлопая своими поросячьими глазками. Сизиф сидел ближе к проходу, поэтому Лена наклонилась через него и что-то начала рассказывать матери – перед самым носом мужа, а тот в свою очередь смотрел то на волосистую макушку жены, то переводил глаза на Ебигелевну, делая вид, что тоже слушает, хотя на самом деле он отдалялся все дальше, терял опору-связь с реальностью. Теща то охала, то прыскала визгливым хохотом; Эбигайло то сентиментально покачивалось в разные стороны, как деревенская плакальщица, то с вдохновением рвалось вперед, спешило рассказать, воодушевлялось, возмущалось, негодовало – женщина все склонялась-склонялась к своей дочери, все больше перегораживая проход вагона – Сизиф осязал двух этих дам, которые все больше наваливались на него, сдавливали, терзали его личное пространство – минутами ему казалось, что они лягут на него и раздавят – резкий запах Ебигелевных духов ошпаривал глаза и ноздри, как яблочный уксус, а черная шляпка-крышка мелькала перед носом. Эбигейль Федоровна что-то с презрением оценивала, поводила плечами, потом громко «харила» на все тридцать два зуба, шлепала себя по колену (Сизиф знал, что в минуты этих эмоциональных шлепков по колену, она кричала «Ти его мать!», однако сейчас он настолько отстранился, что ничего не слышал – и все бы хорошо, вот только запах – этот чудовищный тещин запах, эта волосатая макушка жены, эти дурацкие искусственные ресницы с обеих сторон (страшные помазочки «толстой суки» и аккуратные за три мои кровные тысячи-кровинушки рублей – у жены); Лена уже совсем перекинулась через Сизифа так, как будто хотела облизать лицо матери, используя мужа, как подмостки для своего эмоционального таинства, да и эта шляпка настолько сильно раздражала Сизифа, что он хотел выйти из поезда, срочно и немедля, может быть, даже выпрыгнуть на ходу, только бы убежать, отдалиться и забыть-забыть все эти инородные запахи и предметы, эти куски мяса, которые оккупировали его жизнь, безнадежно поработили и теперь мучают его, мучают, мучают – где здесь стопкран, Господи? Это не МЦК, а какой-то заколдованный круг, гребанный лимб – волосатая бородавка Ебигелевны становилась все ближе и отчетливее, Сизиф мог разглядеть ее кремнистую, шероховатую поверхность, он мог различить седой волосок, торчащий из этой бородавки, Сизиф видел волосатые ноздри тещи-поросенка, а полы ее шляпки уже угрожали его зрению – Лена не уступала матери, она так сильно навалилась на мужа, что Сизифу казалось: он не человек, а паркет, на котором бьют чечетку две осатанелые курицы в сапогах – Сизиф не понимал, как это курицы могут быть в сапогах, но все же отчетливо чувствовал, что эти две осатанелые курицы были именно в сапогах – высоких и хромовых, с подковой, как у НКВД-шников, и вот они прыгают по его голове – по паркету – они кудахчут что-то нечленораздельное, потеют и обрушивают на Сизифа пернатый запах своих взмокших бройлерных сучьих тел, и все знай себе молотят-молотят его тяжелыми хромовыми сапожищами).

– Лена, а сколько времени?

Теща вдруг оборвала свою оживленную беседу-совокупление, и вместе с дочкой, как по команде, посмотрела на Сизифа, задавшего этот странный, такой неуместный, а главное, неделикатно перебивший их излияния вопрос.

– Посмотри сам, Сизя, откуда я знаю? Видишь, мы с мамуткой говорим.

Сизиф был стоек и выдержан, когда его благоверная называла Эбигайло «мамасиком» или «мамусей», но, когда Лена обращалась к Ебигелевне «мамутка» – Сизифу особенно сильно хотелось выйти на станции, спрыгнуть с платформы и положить голову на рельсы – в общем, повторить судьбу Пиноккио-самоубийцы из рекламного ролика.

Инцест – дело семейное…

– Тогда ты не могла бы так не наваливаться на меня, я даже телефон из кармана достать не могу… И посмотри, как там Ванюша, а то он что-то затих.

– Да он спит просто…