Но чаще Павел Емельянович только кривился, слушая материны речи, и вздыхал, но ничего не отвечал. Он не клялся, что покончит со своим роковым пристрастием, потому что не верил в себя, а показаться пустозвоном не хотел. Где-то в душе он еще уважал себя. Это была полная нелепость: он предал всех, полностью похоронил усилия пяти поколений своих предков, утратил родовое детище, выпустил из рук историческое дело — самую старую на Востоке аптеку, — и еще находил, за что себя уважать... Страшная иллюзия на краю пропасти!
Просто он хотел жить, чувствовать себя достойно, снять с себя оковы порока, оторвать эту пиявку от своей плоти. Несчастье пришло к нему неожиданно и так стремительно, что он еще не свыкся с мыслью о бесповоротности случившегося. Он враз стал конченым человеком, словно его косой подкосили. Видел это, понимал, а не свыкся... Ему казалось, что еще можно вернуться к нормальной жизни, к непропащим занятиям, к семье. Но с его головой что-то делалось — там крутились воспоминания об играх, комбинации карт, то воронки{35} на руках, то мажоры,{36} то марьяж...{37} Ничего больше его не интересовало, не занимало. Уж на что он любил свою работу, людей, с которыми ее делил, но теперь все это претило ему. Как будто поселилось в нем что-то злое и прожорливое, выматывающее из него вкус к жизни. Умом он все понимал, а с влечением ничего поделать не мог.
Обустройство семьи на новом месте Александра Сергеевна, которой некогда было страдать и плакать, взяла в свои руки. При этом она руководствовалась двумя принципами: жить они должны в центре города и обращаться за советами и содействием к трудящемуся люду — все к тем же мясникам-колбасникам, которые помогли ей сделать капитал в Багдаде. В ее положении это наиболее надежные слои населения. Как-то с помощью таких воззрений ей удалось быстро найти жилье в центре Кишинева.
Не виллу, конечно, но большой двухэтажный дом, почти сельский, довольно примитивный внешне — четыре стены и вальмовая крыша. Дом стоял на улице Свечной,{38} повернувшись к ней спиной. Наискосок через улицу, ближе к центру, стояла — слава тебе, господи! — православная церковь, а дальше — румынская школа. Центр есть центр, и это было главное.
Сам город ей нравился. Он был электрифицирован, в нем были больницы и школы, общественные учреждения, водопровод, общественный транспорт, даже театры и прочие удобства, необходимое для жизни. Одним словом, Европа.
Понимая, что время течет быстро и осень не за горами, она записала детей в румынскую школу. Говорили, что где-то в Кишиневе есть и русские школы, но они не давали хороших знаний, были бедными и захудалыми. К тому же располагались в пригородах, чего Александра Сергеевна больше всего боялась. Пригороды — это дно. Впрочем, она спешила не детей устроить, а мужа... Ее мысли занимала только Россия, она знала, что дети тут долго учиться не будут. Но надо делать то, что надо, а там — как получится.
Маму Сару, расхворавшуюся после продолжительной дороги, и ее дочек пока что никуда пристроить не удавалось, и они оставались дома — им пришлось вместо прислуги вести домашнее хозяйство. Впрочем, они белоручками не были и прекрасно с ним справлялись.
Вскоре Марго нашла семью, где требовалась няня, и ушла туда. Отцом ребенка оказался молодой вдовец — жена его умерла после родов, с тех пор еще не прошло и двух месяцев. Он был напуган своей бедой и растерян. Такой человек всегда нуждается в опоре и ищет ее в приветливых людях. Так и тут получилось. Вдовец быстро присмотрелся к Марго, оценил ее искреннее отношение к его ребенку и предложил стать его женой. Она согласилась.
— Итак, Марго меняет фамилию, — как-то вечером многозначительно сказала мама Сара, загрустив. — Как зовут ее жениха?
— Его зовут Яков Эссас, мама. Он еврей. Ничего?
— Ничего... Если не считать, конечно, что евреи убили нашего Бога.
— Ну что вы, мама... — кинулась ее успокаивать Като и перевела разговор на другое: — Мы с нею и так опоздали с замужеством. Если бы не неприятности с Павликом...
— Глядите, что эта Като говорит! — всплеснула руками мама Сара. — Чувствую, скоро и ты от меня уйдешь. Тут поразительно мало таких красивых девушек, как вы с Марой... — говорила она, глядя на своих дурнушек.
Мама Сара все правильно примечала и чувствовала. Несколькими неделями позже Като тоже вышла замуж, выбрав себе в мужья сына местного сыровара, который регулярно снабжал их свежими изделиями своего отца. Мураз Кочарян был симпатичный и старательный парень, но полноват и немного заикался, отчего на людях сильно краснел и смущался. Като так подумала, что из него получится хороший муж. Не на Павлушу же ей надеяться, покатившегося под уклон, не детей его объедать и не на шее у его жены сидеть... Ждали, ждали они с сестрой более выгодных партий, да получили не то... Таких парней, как Яков или Мураз, в Багдаде они бы даже всерьез принимать не стали. Но теперь о Багдаде велено забыть и не вспоминать, а годы поджимают.
