Между тем Россия во второй четверти прошедшего столетия в своем территориальном росте уже приблизилась к той черте, где евреи имели постоянную оседлость[315]. Не решаясь углубляться внутрь России, евреи тем не менее стали посещать ее западные окраины, т. е. те области, в которых они до русского завоевания не были стеснены в праве передвижения. Смотря по случаю, правительство начинает издавать те или другие узаконения относительно временного пребывания евреев на пограничной русской территории. Правительство попеременно то допускает, то изгоняет евреев из пограничных областей, считая их то полезным, то вредным элементом для коренного населения. В 1727 г. евреев высылают из Украины, но в следующие годы они опять получают туда доступ, а также и в Смоленск и его окрестные селения[316]. Еще через несколько лет евреи опять были окончательно изгнаны из пограничных областей[317]. Процесс капитан-поручика Возницына, перешедшего в иудейство (1736 г.), разумеется, слишком недостаточен для объяснения (как это делают некоторые) наступившей в 1740 г. реакции против евреев[318]. Причину реакции следует искать в общем настроении, господствовавшем тогда в правящих сферах, в борьбе русской партии с иноземной и в победе первой с воцарением Елизаветы Петровны. И вот в этой борьбе против иноземного влияния евреи сделались первыми жертвами. Поворот к худшему в отношении к евреям много зависел и от личного характера Елизаветы. Императрица Елизавета Петровна всегда оставалась в делах государственного управления доброй, средневековой христианкой. В начале ее царствования даже сам сенат предложил дозволить евреям пребывать в незадолго перед тем присоединенном Остзейском крае, но набожная «дщерь Петрова» не сочла, как известно, возможным согласиться на подобное предложение и ответила, что не желает «интересной прибыли от врагов Христовых» (1742 г.)[319]. Одно лишь принятие православия давало евреям доступ в Россию[320]. О торговых сношениях евреев с Москвою в царствование Елизаветы, кажется, не может быть и речи. А между тем в предыдущем царствовании эти сношения успели развиться до значительных размеров. Ярмарки в Смоленске и в его окрестных селениях сближали московских купцов с евреями. Евреи, по-видимому, успели даже завязать сношения с казною. По крайней мере еще в 1745 г. прибыл в Могилев (на Днепре) русский полковник Потемкин и требовал от польских властей выдачи в Москву, под суд, еврея Абрама Беймановича, так как последний не платит 120 тысяч рублей казенного долга, оставшегося за ним с прежнего времени, когда сношения евреев с Россией были еще возможны[321].
В высших слоях русского общества существовало, по-видимому, предубеждение против евреев уже ввиду исповедуемой ими религии. В 1740 г. (должно быть — 1747. — Ред.) был уволен и должен был оставить Россию член академии врач Антонио Саншес. «Ее Императорское Величество, — писал по этому поводу Шувалов, — очень почитает ученых и покровительствует наукам и искусствам. Но она хочет также, чтобы члены ее академии были добрыми христианами, а она узнала, что доктор Саншес не принадлежит к таковым. Таким образом, его иудейство, а не политические причины лишили его места»[322]. Этот Саншес был, может быть, единственный еврей, которого Елизавете удалось видеть. Евреи в России разделяли в то время участь сатаны: их никто не видал, но всякий тем не менее ненавидел, проклинал и имел про них целый запас ходячих легенд и сказок. Когда же кому-нибудь во время путешествия на запад приводилось видеть еврея, то об этом сообщалось как о каком-то чуде. «Жидов множество, и видела их — собак», — пишет Мария Шувалова во время своего пребывания в Нежине Елизавете Петровне[323]. С этим предубеждением против евреев приходилось считаться даже тем, которые менее всего были подвержены религиозным предрассудкам.
