В Петербурге знали о существовании московского гетто; так, в 1830 г. о нем было сообщено по случайному поводу Государю, а в 1833 г., ввиду представленных генерал-губернатором данных о Глебовском подворье, Сенат оставил без удовлетворения жалобу упомянутого выше Мурашева (в подворье которого евреи складывали контрабандный товар) на последовавшее запрещение заезжать евреям на его постоялый двор. Но все же прямого разрешения на устройство московского гетто из Петербурга не было дано. Впрочем, нелегальное существование гетто продолжалось недолго, оно вскоре было санкционировано. В 1838 г. министр внутренних дел Д. Блудов[490] возбудил в Комитете министров вопрос об учреждении подобного подворья и в Петербурге; но, имея в виду, что «учреждение сие, сосредоточивая всех евреев в одно, представляло бы вид особого еврейского квартала, в котором могли вознадобиться и раввины, и резники и т. п.», Комитет министров отверг предложение, отметив, что столичная полиция может собственными силами наблюдать за евреями. Комитет министров остановился тогда же и на вопросе о дальнейшей судьбе московского гетто, но благодаря настоянию министра внутренних дел Комитет постановил «оставить его временно, до усмотрения», так как было признано, что Москва в отношении пребывания евреев не может быть сравниваема с Петербургом, куда евреи приезжают не столько по торговым, сколько по тяжебным, откупным и подрядным делам. Мнение Комитета было Высочайше утверждено. Однако Блудов не хотел, по-видимому, отказаться от мысли об устройстве в Петербурге «еврейской гостиницы». Он обратился в Москву за сведениями о внутреннем распорядке Глебовского подворья и о существующем надзоре за евреями «для предначертания проекта по сему предмету по С.-Петербургской полиции». О Глебовском подворье вспомнили в Петербурге еще раз в 1846 г., когда бобруйский купец еврей Мордух Минкин обратился к петербургскому военному генерал-губернатору за разрешением открыть в столице особую еврейскую гостиницу. Но дело кончилось ничем.
Прошло почти 20 лет со времени возникновения Глебовского гетто. В течение всего этого времени приезжающие евреи мирились со своим тяжелым положением. Но вот в 1847 г. шкловские евреи выступили перед правительством с ходатайством о даровании еврейскому населению некоторых льгот. Между прочим, поверенный шкловского еврейского общества Зельцер подал министру внутренних дел записку «о претерпеваемом приезжающими в Москву евреями крайнем стеснении в том, что они обязываются останавливаться на квартире в особо отведенном для них доме»; при этом, ходатайствуя об уничтожении унизительного для евреев «принужденного квартирования», Зельцер попутно указал на то, что за квартиры берется непомерно высокая плата, почти впятеро и более превышающая обычную цену, и что евреи «должны еще, для усиления доходов больницы, при отправлении товаров своих из Москвы покупать на том же подворье циновки, веревки, ящики и проч. по нарочито определенной самой дорогой плате, превышающей настоящую стоимость сих вещей вдвое и более». Вследствие этой жалобы Комитет об устройстве евреев постановил, с Высочайшего разрешения, командировать в Москву особого чиновника, который под наблюдением генерал-губернатора удостоверился бы в правильности жалобы евреев и вместе с тем «вникнул основательным образом и в то,
Ревизия подворья была возложена на чиновника особых поручений при министерстве внутренних дел надв. сов. Компанейщикова. Поручение было весьма щекотливое. В Петербурге, по-видимому, имелись какие-то сведения, в силу которых считалось необходимым, оказывая внешнее внимание генерал-губернатору князю Щербатову, произвести расследование помимо него. В выработанной самим Компанейщиковым и одобренной директором департамента полиции (февраль 1848 г.) программе действий в Москве говорилось, что «формальная» поверка таксы, установленной в подворье, и обычных московских цен не может открыть истины, потому что евреи подвергаются, вероятно, тайным налогам «в пользу смотрителя и даже полиции» и что это можно узнать только частными способами, выбор которых должен быть предоставлен ревизору. Вот почему обо всем, что можно будет доказать «ясными фактами», Компанейщиков доложит генерал-губернатору, «изыскания же, конфиденциальным образом сделанные, должны быть изложены только в представлении г. Министру». Остановившись затем на вопросах о том, должно ли быть сохранено подворье как источник доходов для глазной больницы и является ли оно целесообразным с полицейской точки зрения, Компанейщиков, склоняясь к отрицательному ответу, закончил свою записку следующими многозначительными словами: «В этой программе сделан только беглый обзор предстоящим мне занятиям. Нет сомнения, что отчет в них будет подробнее и основательнее, как труд, долженствующий служить министерству опорою для рассуждения и,
