В конце каждого «четверга» Константин Петрович говорил: «А теперь небольшой сюрприз» и ставил, как правило, запись одного из популярных тогда бардов – Кима, Клячкина, Городницкого. Однажды он принес только что появившееся сочинение Шостаковича – «Пять романсов на слова из журнала „Крокодил“». Конечно, мы понимали, что это смешно, но казалось странным, плохо вязалось в нашем сознании с серьезностью Шостаковича.
В школе, однако, собираться становилось все сложнее. Какое-то время «четверги» проходили в доме-музее Скрябина, но потом мы лишились и этого помещения. Тогда родители моей подруги Маши Бочарниковой предложили для «четвергов» свою квартиру. Раз в неделю Португалов приносил к ним громоздкий проигрыватель, состоявший из двух чемоданчиков, и портфель с пластинками. Я вижу Португалова в невзрачном демисезонном пальто с поднятым воротником; на улице валит снег вперемежку с дождем, и Константин Петрович быстрой походкой переходит Арбат со своей ношей, входит, отряхивается, застенчиво улыбается в прихожей.
И вот я думаю сегодня: зачем Португалову и родителям Маши, обремененным работой и другими заботами, это было нужно? Машиным родителям приходилось отменять все свои дела, отключать телефон, ходить на цыпочках – квартира ведь была небольшая! И так не один и не два раза, а каждую неделю, месяц за месяцем. Все это они делали только для того, чтобы дать нам возможность собираться, слушать и обсуждать музыку.
Но и этого было мало. С 1967 года Португалов стал по понедельникам вести еще и «Клуб любителей искусств», который тоже собирался у Маши. Мы смотрели фильмы и спектакли, а потом их обсуждали и делали доклады.
Иногда наш руководитель произносил довольно рискованные речи, особенно в связи с картиной «Иван Грозный», которую мы вместе смотрели. Как раз в тот год ненадолго вышла на экраны вторая серия «Ивана Грозного», запрещенная в свое время Сталиным. Португалов, явно волнуясь, говорил с нами о параллелях между Грозным и Сталиным, о политическом терроре. Сегодня это кажется общим местом, но тогда говорить такие вещи детям никто не осмеливался.
Однажды Константин Петрович принес нам фортепианную запись «Из еврейской народной поэзии» Шостаковича и рассказал об обстоятельствах создания этого произведения в ответ на убийство Михоэлса в 1948 году. Для такого разговора тоже требовалась определенная смелость. Тему убийства Михоэлса, да и саму еврейскую тему публично обсуждать было не принято.
Помню один из проектов нашего клуба. Он заключался в том, что мы должны были придумать, как поставить на сцене «Моцарта и Сальери» Пушкина. Мы разбились на группы, я был в одной группе с моим другом Феликсом. С юношеским максимализмом мы толковали пьесу в контрастных тонах, не признавая никаких оправданий или даже объяснений поступка Сальери. А потому мы хотели всю постановку оформить в двух цветах – желтом, символизирующем зависть Сальери, и черном, в знак неизбежной гибели Моцарта. Потом мы всем клубом пошли в театр им. Вахтангова на «Моцарта и Сальери» в постановке Симонова. Многое из придуманного в клубе нам показалось интереснее того, что мы увидели на сцене.
Португалов был удивительным человеком, я редко встречал в жизни таких бескорыстных людей. Может быть, в силу застенчивости и одиночества его тянуло работать с детьми. Константин Петрович делал это с таким искренним увлечением, что нам никогда не приходило в голову, что он чем-либо жертвует ради нас.
Вскоре после того, как я ушел из французской школы, Португалов перестал вести эти клубы, он женился, и времени, видимо, стало в обрез. Константин Петрович продолжал работать на радио, а по материалам, собранным за время преподавания, издал небольшую книгу «Серьезная музыка в школе». В этой книге приводятся многие наши высказывания и отрывки из сочинений, в том числе фрагмент моего сочинения о Бетховене.
Феликс Рейтбурд уже учился во французской школе, когда я туда пришел. Это был крупный сильный мальчик с веселыми серыми глазами. В двенадцать лет в нем уже была спокойная уверенность в себе, как-то само собой получалось, что он становился центром любой компании. Мы подружились не сразу, наверное, мне не хотелось делать первый шаг, я прекрасно видел, что с Феликсом все хотели дружить. К тому же он ездил в школу издалека, из Измайлова, так что общения после уроков не получалось.
В одно из воскресений в декабре 1963 года ребята из нашего класса поехали в Измайлово кататься на лыжах. Набралось человек пятнадцать-двадцать. Когда стало смеркаться, Феликс пригласил всех к себе домой. Кто-то, конечно, пойти не смог, но большинство, в том числе и я, с радостью согласились. Рейтбурды жили недалеко от Измайловского парка в новой трехкомнатной квартире, чистой, нарядной, ярко освещенной. Уже стояла роскошная елка. Нас встретила мама Феликса, сразу же продемонстрировавшая свое исключительное гостеприимство. Она усадила всю нашу промокшую ораву за стол и стала кормить вкусным обедом, а потом пирогами. Папа Феликса был почти незаметен, он был какой-то маленький, с невнятной дикцией.
