Москва и татарский мир полностью

Около 1490 г. Москва проявила инициативу в разыскании и приглашении к себе еще двух Джучидов-Гиреев, Уз-Тимура (Издемир) бин Хаджи-Гирея и Девлеша бин Даулет-Яра бин Хаджи-Гирея. Уз-Тимур был младшим братом Менгли-Гирея, в то время как султан Девлеш являлся племянником Менгли-Гирея по другому его брату, Даулет-Яру. Ранее эта пара находилась под опекой Порты. Позже они покинули османов в поисках альянса с Большой Ордой («Вышли они от Турков да на поле были и в Орде были»²¹⁶), а именно с сыновьями Ахмеда²¹⁷. При таком альянсе они представляли бы существенную угрозу как для Менгли-Гирея, так и для Ивана III. В первую очередь их судьбой был озабочен именно крымский хан — видимо, он опасался их. В дальнейшем он не исключал даже, по всей видимости, и их физического устранения как варианта решения их проблемы («ты брат мой одно дело добудешь, как бы сех наших недругов не было, мысль тому ты добудешь»²¹⁸, писал он великому князю в 1491 г.). Интересно отметить, что, согласно посланиям Менгли-Гирея, он опасался Уз-Тимура намного больше Девлеша — он чаще фигурирует в дипломатической переписке как фигура потенциальной опасности²¹⁹. Это неудивительно — он, так же как и сам Менгли-Гирей, являлся сыном Хаджи-Гирея. Это имело значение при претензиях на трон.

В октябре 1490 г. в Крым прибыл московский посол с секретным посланием хану, касающимся Уз-Тимура и Девлеша. Посланник должен был встретиться с ханом наедине и предложить следующее:

Ожидая одобрения своих планов ханом, Иван III послал два письма персонально Уз-Тимуру и Девлешу; письма должны были быть доставлены при содействии хана. Эти два письма содержали приглашение двум султанам прибыть в Московию. Исключая имена, письма идентичны; процитирую одно из них, к султану Девлешу:

Письмо содержит языковые сходства с пассажами, процитированными выше. Из этого становится ясно, что, по всей видимости, в переписке между Джучидами Степи и московскими официальными лицами московская сторона пользовалась неким шаблоном, специально заготовленным для обсуждения нюансов переселения и размещения Джучидов в Московию. Этот формуляр был весьма важен, так как он сообщал потенциальным эмигрантам из степного мира, каких перспектив в отношениях с великим князем они могли бы ждать в случае, если решатся на переезд в Московию²²². Также формуляр с определенной степенью допущения показывал союзникам великого князя намерения последнего касательно потенциальных иммигрантов из Степи, а также и отношения с уже пребывающими в Московском княжестве Джучидами. Хотя, конечно, не стоит всецело полагаться на официальный документ — он далеко не всегда показывает нам истинные мотивы действующих лиц.

Термины, обозначавшие природу пребывания Джучидов в вотчине[68] великого князя — а именно обозначавшие то, что они фактически делали в Московии, — были абсолютно нейтральными с политической точки зрения²²³. Джучидов «звали»²²⁴ или «брали» («взяти»)²²⁵ в Московское государство, Джучиды «ехали»²²⁶ к великому князю, приходили вне своего желания ради «опочива»²²⁷, или Джучид «содержался с» великим князем («к собе взял и держал есми его у собя», «к тобе послал»)²²⁸. В переводах с татарских грамот приезд царевичей изображается как добровольный акт независимых политических деятелей; характер их пребывания на Руси вообще не определяется²²⁹. Хану, а равно и другим представителям верхов крымского общества, обещали: