— Вот это дело. Тебе и следует иссушить французскую булочку на сухари. Попроси няню.
Зовут няню.
— Няня, посуши мне сухари.
— Где же я тебе посушу? В кухне не позволяют, а тут нельзя.
Ребенок вздыхает, и няня уходит.
Ночь. Ваня то и дело спускается с постели. Рабочий охает и стонет. Сосед Вани не знает, как заснуть.
Утро. Няня разносит чай с конфектами и дает каждому по пол фунту черного хлеба. Дает и Ване. Ваня берет и сейчас же начинает его есть. Его сосед приходит в ужас.
— Ваня!
— Что?
— Не ешь черного хлеба. Ведь у тебя сильный понос.
— А как же дали?
— Дали потому что дали. Может быть по ошибке, — врет ему сосед. Он отлично знает по себе, что дали не по ошибке, а потому, что так у них положено. Ваня слушается и перестал есть.
Одиннадцать часов. Вдруг раскрываются обе половинки дверей и в палату торжественно вносится докторская конторка. На ней докторская слуховая трубка и смоченное в сулемовом раствор полотенце.
Фельдшер откуда то взял колпак и очень напоминает в нем гоголевского сумасшедшего. Идет и сам ухмыляется своему виду.
Входит доктор. Тоже в колпаке, но с видом, напоминающим уже делового человека, каждая минута у которого на счету. Ликуй человечество, и берегись холера! Доктор быстро подходит к конторке, берет перо и смотрит историю болезни Ваниного соседа. Тот спрашивает:
— Как, доктор, скоро меня выпишите? Ведь я уже здоров.
Доктор, стараясь тоном показать, что все это ерунда, заявляет:
— Да ведь опять нашли у вас этих господ (холерных вибрионов).
— Доктор! А чего мне есть нельзя?
— Воздержитесь от мяса: мясо способствует их размножению.
— А еще?
— Черного хлеба тоже нельзя.
Сосед искоса взглядывает на столик к Ване, где лежит огрызок черного хлеба.
Студент-фельдшер что-то говорит доктору.
Доктор быстро идет к Ване, берет его за руку и моментально возвращается на свое место к конторке, первым делом вытирает о полотенце руки и что то записывает.
Затем, посмотрев на машиниста, тоже что-то записывает.
Трубка на этот раз оказалась не нужна.
Няня, как будто священнодействуя, приподнимает конторку и тоже с озабоченным видом, как у доктора, несет ее в женскую палату.
Восемь человек больных осматриваются быстрей, чем работает сама холера. Через пять минут доктор уже поспешно и озабоченно идет к выходной двери, тщательно вымывает там руки, сухо на сухо вытирает их полотенцем и как метеор исчезает.
После его ухода фельдшер с насмешкой срывает свой колпак и достает из шкапа, кому прописано портвейн.
На следующее утро Ване опять дается черным хлеб, а за обедом мясной суп и на второе порция мяса.
Метеор опять является и быстро исчезает. Ни Ваню, ни рабочего уже не смотрит.
К вечеру машинист умирает. По больничному персоналу можно было сразу определить, кто обречен на смерть.
На место одного приносят и кладут туда же другого. Оказывается тоже служащий М.-К. жел. дороги, татарин. Ему дают лекарство.
А Ваня все лежит и тяжко вздыхает. Около него лежит его булочка, которую никто ему не посушил на сухарики. А доктор даже не заметил. Чуть не ежеминутно сам сходит с постели и оправляется.
Дежурные фельдшера и няни подойдут, посмотрят и отойдут.
Его сосед спросил однажды потихоньку:
— Ну как этот? И услышал в ответ:
— Скоро кончится.
Но один кончился, одна кончилась, поступившие гораздо после Вани.
А Ваня все лежал и лежал.
И вдруг вздумал, что не удобно ему обходиться в палате. Пошел в уборную. Благополучно дошел туда. И оттуда, хоть с трудом, но все таки возвратился без посторонней помощи.
Сосед вступился: Ваня не ходи в уборную. Разве тебе можно!
Ваня что то запротестовал. Но видно ему был определен доктором смертный приговор.
В одно время ему сделалось холодно.
— Няня, дай грелку!
— У нас только и есть одна грелка, и та сломалась.
Сосед думает: ну, холера! Ну, публика!
— Погоди, — догадалась няня: — я положу тебе бутылку к ногам с горячей водой.
Положила. Ваня успокоился.
Но видно ребенку очень было тяжело в больнице: ведь никого, решительно никого, кто бы к нему подошел с открытой душой. Нынче трудно понять его.
— Няня! — Зовет он няню. — Няня!
Няня идет.
— Что тебе, сынок?
Ваяя молчит и ничего не говорит, лежит с закрытыми глазами.
Отошла от него няня.
— Скоро помрет должно? — спрашивает его сосед.
— Сейчас должен кончиться, — отвечает няня.
— Опять слышится:
— Няня!
Няня подходят:
— Что тебе, родимый?
Ваня опять молчит. Бедняжке хотелось просто, чтобы она была с ним.
— Ну! вот! зовешь, а сам не знаешь зачем, — не поняла его няня. И ушла.
— Няня! Няня!
Няня легла на постель и не подошли.
Так промучился ребенок до самого утра.
Утром опять:
— Няня! Няня! — едва слышно говорит он. — Ня-нь-ка! Уу! — послышалось с его койки.
Что он переживал в это время, когда даже выздоравливающий склонен обвинять тех, кто к нему не очень быстро подойдет! Ужас!
Утром Ваня умер.
