Сердитая, платье черного бархата в области живота потерто, Анна с бокалом желто-ядовитой жидкости переступает с каблука на каблук. Из-за ее обширного бедра выглядывает сын Льна — Женька, готовый к отбытию к соседям. За плечом ее колышутся в глубине большой комнаты лица, шеи и пиджаки лёновских гостей.
Дымчато-голубая, появляется из кухни Славина жена — Лия. Таких женщин можно встретить в министерствах, во главе правительств, самое распространенное занятие такого типа женщин — быть директрисой школы. В нормальной жизни Лия кандидат наук, кажется, той же геофизики, что и Слава. И вот такая женщина, спокойная, уравновешенная, в голубом консервативном платье, покрывающем колени, в консервативных туфлях на тупом каблуке, с прической, на все локоны которой нужно затратить пару часов, вынуждена выдерживать регулярные набеги на квартиру оголтелых разночинцев, декадентов, хулиганов и алкоголиков. Лия приветствует пришедших великолепной улыбкой хозяйки дома.
— Эдуард, Игорь, проходите пожалуйста!
— Поздравляем.
— Спасибо…
— А где подарки! Где цветы?! — вскричала бы другая женщина. Но Лия лишь ровно улыбается. Такую даму и во дворец английской королевы пригласить не стыдно на прием. Она не ошибется. А родилась в деревне, как и Славка! Он, кажется, во Владимирской области, а она в какой? В Рязанской?
Первый, кого они видят, войдя в самую большую клетку жилища геофизика, — сползши на стуле, вытянув ноги и запрокинув голову, Губанов покрыл лицо листом ветчины и прогрызает в нем дыру, как крыса. Без помощи рук.
— Привет, Лёня, привет, ребята! — Ворошилов усаживается на придвинутый хозяйкой стул.
«На хуя этот подобострастный порядок слов в предложении, — думает наш герой с неудовольствием. — Привет, Лёня, а потом уже ребята. Лёнька, получается, признан больше, чем все ребята вместе: Пахомов, и Сергиенко, и Величанский, и даже плюс новый человек — Веничка Ерофеев, прозаик, работяга. Лён откопал его где-то у пивной. Ерофеев похож на советского кинорежиссера Довженко и еще на приличного комсомольского секретаря. Седые волосы, рост…»
— Привет всем! — говорит Эд.
— Привет, жмурики! — Лёнька сбрасывает прогрызенный кусок на пол. Физиономия его блестит от ветчинного помазания. К ветчине тотчас подбегает сиамская кошка, но, обнюхав кусок, презрительно отталкивает его согнутой в суставе лапкой.
— Лимоновки, Лимонов? — Слава со штофом цветного стекла подошел и ждет. Слава коллекционирует старые штофы и бутылки. Или это Лия их коллекционирует?
— Но нет, не откажусь. Все те же ингредиенты, медицинский спирт на корках?
— Другого не держим.
— Эд, думай о том, что ты делаешь… Опять напьешься… — Анна Моисеевна, как видно, раздраженная его равнодушием, пробует выпустить когти.
«Смолчим, — думает он. — Смолчим и выпьем. Я устал в конце концов, делая двадцать семь рублей. Двадцать два за концерт у Ярмолинской и пятерку взял у девушки Светланы — аванс. Я для семьи старался. Я заслуживаю отдых. Мои полбокала лимоновки». Он глотает жгучую жидкость.
— Эд! Ты же мне обещал! Или хотя бы отдай мне деньги? Ты заработал деньги?
— А вы подеритесь, супруги, а? Она его одолеет, разве нет, а, Сашка? — Губанов толкает локтем сидящего рядом Величанского. — Весом возьмет…
— Ань, отъебись, а… — говорит Эд тихо. — За собой следи. А я не ребенок, — однако вынимает из кармана слипшиеся бумажки. — На! Возьми и успокойся!
Анна Моисеевна выхватывает деньги, прячет их в сумочку, обиженно поворачивается и выходит из комнаты. Эд ловит себя на том, что из общего бормотания у стола он вылавливает лишь визгливый и лающий Лёнькин голос. Он как бы настроил себя на Лёнькину волну. Она ему более всего интересна? Это наблюдение над собой злит его.
— Володя, ты, говорят, отпуск из Литинститута взял? — обращается он к Сергиенко.
— Взял. — Бородач улыбается. — Несколько подустал от нагрузок. Днем — наука, вечером — литература. Подумаю с год. Может быть, вообще стихи брошу писать.
— Вот это правильное решение! Давно пора! — кричит Губанов с противоположной стороны стола.
— Кажется, он ищет ссоры, Володя?
— Кто ищет ссоры?
— Лёнька.
— Он всегда такой заебистый. Я привык. Ему простится за стихи. Знаешь, Есенин или Рембо, судя по воспоминаниям современников, тоже были исключительно неприятные типы.
— Ты что, всерьез веришь, что он гений?
— Как ни крути, старичок, но так получается. — Сергиенко улыбается во всю ширь бороды. — Извини, старичок, я в этом не виноват.
— Закусывайте, девицы и парни, в скором времени будем менять декорации, освобождать стол для цыплят табака. Лёнечка, ты поел?
Ринго заботливым папой обратил свои льняные очи на сына-подростка.