— Исключено кончать. Пока пощады не попросит, буду мучить, и заушать, и растягивать конечности. — Неожиданно он дергает заломленную руку Игоря.
— Ву-ууу! Ебнутый…
— Проси пощады… — Еще на сантиметры заламывает руку поверженного злодей.
Видно, что на лице Ворошилова выступил обильно пот, или это слезы?
— Пощади живот мой, светлейший Лёня Губанов! Раб твой Игорёшка молит тебя о пощаде коленопреклоненно… Повторяй!
— Лёня, прекрати! Встань с Игоря!
— Пусть просит пощады!
Эд думает, сейчас ему броситься на волчка или мгновением позже. Ему очень хочется броситься. Ему неприятно видеть униженного и поверженного приятеля. Ослаб от алкоголя Игорь, да и жрет плохо, случайно. Губанов, тот питается в семье, бабушкины котлеты небось трескает каждый день.
— Хуй с тобой… Пощади живот мой, Губанов… — хрипит Ворошилов.
— Светлейший Лёня Губанов… И без хуй…
— Светлейший Лёня Губанов. Раб твой…
— Правильно, молодец… раб Игорёшка молит о пощаде смиренно и коленопреклоненно. Целую пыль с ног твоих…
— …о пощаде… смиренно… ног твоих…
— Последнюю фразу проглотил, ну ладно, прощаю! — Губанов отпускает Ворошилова и вскакивает.
Корчась от боли и поддерживая выкрученную руку другой рукой, поднимается Ворошилов.
— Мудак ты, Губаныч! Мудак, каких свет не видел!
— Ты еще хочешь, да, рогатый? Мало получил? — Лёнька нарочито медленно оборачивается.
— Прекратите! Лёня, хватит, рассержусь! Разойдитесь… Лия, отведи Игоря в ванную, пусть примет душ или хотя бы умоется.
Ринго за плечи уводит волчка в комнату сына Женьки. В незакрытую дверь видно, что он усаживает его на диван, ночью служащий Женьке постелью.
«Какое говно, — думает Эд. — Губанов говно». Не первый раз он видит его в таком качестве, но если раньше у него были сомнения, то теперь сомнений нет. Ему внезапно хочется сказать Лёньке то, что он хуевый, подлый, нехороший, с какой стороны ни взгляни, парень. Налив себе рюмку лимоновки, он направляется в Женькину комнату. Слава поместился на стуле, а рядом с Губановым сидит Лиин брат. Эд опускает зад рядом.
— Если бы я был на месте Игоря, я бы врезал тебе бутылкой по голове, Лёня! — произносит он спокойно и отстраненно, даже не повернувшись к волчку. — Не на того ты нарвался, к сожалению. Игорёк — беззлобный парень. Таких, как он, нельзя обижать.
— А ты, Лимон, катись на хуй, а? Обсуждать он меня будет. Убирайся туда, откуда ты явился, в свой ебаный Харьков! Понял… — Губанов отвлекся лишь на эту фразу и продолжает беседу об авиации с Лииным братом.
Блаженное дрожание пронзает тело нашего героя. Как корпус самолета в момент отрыва от земли. Наконец разрешится с первой еще встречи назревающий конфликт. Наконец вынужденное притворство, а он вынужден был всегда притворяться в присутствии лобастого пионера-волка, будет отброшено. Заступничество за Игоря лишь предлог. Наконец он решился оспорить власть вождя стаи. Рыча, оскалил он зубы и мазнул в сторону лидера лапой. Когти врозь угрожающе проехались, пока еще распоров воздух.
— Извинись! — требует он.
— Пошел на хуй, Лимон! — кричит Губанов весело. — Пошел на хуй и вали отсюда!
— Хорошо… — Харьковчанин встает. — Ты жалеть не будешь?
— Я? Шутки шутишь? Еще раз пошел на хуй и забери туда же своего кореша Ворошилова.
— Тебе придется пожалеть… — шепчет Эд. Выходит в большую комнату, берет витой, коллекционный, толстого стекла штоф и, вернувшись в детскую, останавливается над врагом. — Лёня?
Враг поднимает голову.
— Так получай же, сука! — кричит наш герой голосом вовсе не интеллигентного человека и, выдернув из-за спины штоф, ударяет вождя и соперника штофом по голове. — За Игоря и за меня! Подлюка!
— Ой, мама! — Губанов хватается за голову. — Убивают! — Осколки штофа замедленно и нешумно сыпятся с головы гения на пол. Некоторые из них уже успели окраситься крепкой кровью гения. — Мамочка! Убивают! Маммма! — Держась за голову, Губанов приседает на пол и укладывается боком, собираясь и разжимаясь, как креветка, к которой прикоснулся сачок добытчика.
«Почему он так смешно вопит? Так по-бабьи, и почему вспоминает маму, в нормальной жизни он, кажется, с мамой не очень ладит».
Лён, мышца предплечья вспорота и на паркет каплет кровь, кричит что-то, чего Эд не слышит, и пытается отнять у преступника опасный осколок, горлышко с десятком острых лезвий, все еще сжимаемый им. «Как получилось, что я поранил и Льна?» — не понимает преступник.
В детскую вбегает странным образом, как бы впрыгивает двумя ногами сразу, двумя рантами ботинок-«говнодавов», двумя несвежими штанинами поднимая ветер, приятель его. Униженный и оскорбленный Игорёк с ходу ударяет «говнодавами» в ребра поверженного обидчика. (В стае всегда есть молодые волки, готовые поддержать бунт смельчака против власти лидера.) Это у меня, должно быть, шок, догадывается преступник, потому я вижу происходящее в замедленном темпе. Скорость действительности сбита моим шоком. Выходит, я шокирован? Странно… Мне казалось, что я спокоен!
— Гад! Гад! Смерть гадам! На Урале таких убивают при рождении!
— Мамочка! — Закрыв руками кровавую голову, Губанов ползет к стене.