— Мы познакомились у Брусиловского. Я — Эдвард! Эдвард Лимонов! — Наглый поэт разводит руки и входит в им самим организованное объятие с Вальтером. В долгий тесный зацеп. Можно подумать, что два ближайших друга встретились. На деле ничего подобного. Он не знает фамилии немца. Даже не уверен в его профессии. Он обнимается с пахнущим резким одеколоном здоровым немцем лишь из желания досадить Саше. Показать ему, что он не просто юноша-курьер, что он сам по себе и кое-что значит в московском мире. Приступ комплекса неполноценности посетил нашего героя, как иных бросает на дорогу эпилепсия.
Против ожидания, немец его вспомнил.
— Толя в поръядке? И Галья? О, подожди, ты знаешь Виллю Эйзера? Корреспондент «Лос-Анджелес таймс». Познакомьтесь, ребьята!
— Эдвард Лимонов, поэт!
— Билли Эйзер. Очен приятно.
— Хотите сделать со мной интервью, Билл?
— Почему нет, может быть. Только сегодня я занят. Уже делает интервью с Бо́рис.
По очкастой физиономии Вилли ясно, что молодой поэт Лимонов его не заинтересовал. Иностранных журналистов больше интересуют пожилые прозаики «Хроники». Новоиспеченный москвич уже убеждался в этом не раз. Билли Эйзер с удовольствием прискакал делать интервью с Бо́рисом, потому что Файнберг — один из редакторов «Хроники» и деятель еще чего-то. В «Хронике» регистрируются все «политические» аресты, происшедшие на территории Союза Советских. Вот если бы поэт Лимонов попал бы в тюрьму…
— Приступим к бизнэс, да? — Виля снимает кепку и очки и вытирает лицо платком. Лишенное очков и кепки лицо его выглядит лицом слегка опухшего подростка. — У нас много работы впереди. Вальтер, извлеки, пожалюйста, мою машину…
— Я, я… — Вальтер разрезает молнией досаафовскую сумку. Аккуратный магнитофон, судя по осциллографам — профессиональный, переходит из розовых лапищ Вальтера в бледные руки Вили.
— А это для вас, господин Бо́рис! Держитье! Подарок от мистера Штайна. — Вальтер вручает Файнбергу желтый конверт. — Теперь я буду передавать вам подарки мистера Штайна, поскольку наш общий друг был вынужден покинуть пределы вашей территории… Я извиняюсь, Билл… — Следующие несколько фраз, обращенные к Эйзеру, были произнесены Вальтером по-английски.
Покончив с «Вилей», Вальтер оборачивается к Бо́рису:
— Я хотел бы высказать тебе несколько пожеланий мистера Штайна по поводу его подарка. Он ни в коем случае не желает вмешиваться в ваши дела, это лишь пожелание мистера Штайна. И я уеду, оставив вас с Биллом.
— Если это не сверхсекретно, Вальтер, для экономии времени Саша может записать пожелания мистера Штайна, а мы с твоим другом займемся интервью. У меня сегодня есть еще одно важное свидание. Разве что мистер Штайн хотел бы, чтобы о его пожеланиях знал только я лично? — Профессор обрывает край конверта и заглядывает внутрь. — О, прекрасно, самые лучшие, бесполосные!
— Нет, мистер Штайн не просил о сверхсекретности… Ха-ха-ха! — Несмотря на смех, физиономия немца выражает неудовольствие.
Поэт наконец берет из рук Доры Михайловны пиджак.
Профессор удаляется, за ним следует спина корреспондента «Лос-Анджелес таймс». Поэт вспоминает, что в нагрудном кармане у него лежит десяток листков с именем и адресом, что-то вроде самодельной визитной карточки. Нащупав листок, он делает выпад и рукою касается уходящей спины корреспондента:
— Держите, Билл! Мой адрес. Когда вам нечего будет делать или в поисках материала. До конца июля вы можете меня найти в указанном месте.
— Спасибо. — Опухший подросток вежливо улыбнулся. — Я воспользую.
— …особо говоришь об этот человек. Емю вы должны дать тыясячья…
— …овского поддерживает не только мистер Штайн. Может быть, мистер Штайн не знает. Целесообразно ли?.. У нас есть куда более нуждающиеся люди.
— До свиданья, Вальтер! До свиданья, Саша!
— Пока, Эдвард.
Наглый немец даже не оборачивается. Саша молчит.
Поэту приходится, хочешь не хочешь, идти к двери, у которой стоит, открыв ее, Дора Михайловна, и выйти вон.
Иностранцы, очевидно, умудренные опытом, не оставили машину у подъезда. Или же приехали на такси.
«Интересное они племя — иностранцы», — думает поэт. В столице их тысячи. Многие знакомые его имеют своих иностранцев. У Эда тоже теперь есть друг-иностранец — Ларс Северинсон. Правда, он никакой не корреспондент, но всего лишь студент из Швеции. Швеция же несерьезная заграница, почти как Прибалтика. Шведом поделился с ним Алейников.
Он решает, не пользуясь автобусом, пройти прямо к метро и энергично шагает по опустошенной земле, среди некрасивых новостроек, продолжая размышлять о феномене иностранцев. Дружить с ними выгодно. Можно выменять полушубок на стереоустановку, икону — на шикарное женское платье от лучшей французской фирмы. Впрочем, иконы становятся все дороже, и даже самую захудаленькую нестарую икону можно выменять на пачку самых дорогих бесполосных сертификатов, какие притащил Вальтер Файнбергу и его компании… Анна Моисеевна пытается подбить поэта на то, чтобы он попросил шведа купить им сертификаты.
