Леночка Игнатьева, впорхнувшая за Тарковским в комнату, юноше понравилась, и он ее одобрил. Выходец с окраины, из рабочего поселка, из среды грубых людей и грубых нравов, он всегда (скрытно) робел перед такими девочками, вечно, знаете, одетыми в черт знает что невообразимое, в какие-то воротнички, в белизну и шелк, в юбко-блузко-перья-чешую мистических красавиц и испорченных незнакомок… Короче говоря, ему всегда нравились девушки из хороших семей, были ли они дочерями партаппаратчиков, или (позднее) дочерями американских денежных мешков, или европейских аристократов. Леночка Игнатьева была именно из этой породы девушек. «Эту бы я выебал», — подумал поэт, все еще пользовавшийся для внутренних монологов лексиконом своего преступного отрочества. Следует уточнить, что в этом выражении был заключен для него куда более широкий и чистый смысл — имелось в виду, что он бы познакомился с Леночкой поближе. Увы, как оказалось, она нечасто появлялась на семинарах, она предпочитала индивидуальные встречи с любимым поэтом.
Тарковский уселся за самый большой стол и вызвал к себе Машеньку.
— Все прочли Машины стихи? — спросил Тарковский и оглядел юные дарования. — Риточка Губина явилась, староста наша… — констатировал он.
— Я не прочла, Арсений Александрович, потому что…
— Знаем, знаем, — ласково остановил ее Тарковский. — Кого родила?
— Мальчика!
— Мальчика. Хорошо. Как назвали?
— Петром, Арсений Александрович!
— Петя… Петр… — повторил, как бы пробуя имя, Тарковский. — А что, ребята, русские имена опять входят в моду?..
— Да, — заулыбалась во всю ширь лица Рита. — Арсений Александрович, вот поэт из Харькова приехал, очень просится к нам в семинар…
Провинциал смущенно встал, чтобы мэтр на него посмотрел. От скудной малокалорийной пищи (по совету мудрого Гробмана он и Анна питались теперь на рубль в день) и от усердных занятий стихосложением (поэт совершенствовал свое дарование) он выглядел как бледный гений смерти. Синеватый, слегка, может быть, даже светящийся, этакий чахоточный Надсон предстал перед Тарковским. Мэтр поглядел на существо в пиджаке, жилете, в брюках колоколом и заулыбался.
— Эд Лимонов, — назвался поэт и поглядел в стену.
— Эд? — переспросил Тарковский.
— Угу…
— Как электротехник Жан у Маяковского? — рассмеялся мэтр. — Эд.
Семинаристы угодливо, как показалось провинциалу, поддержали смех мэтра своими смешками.
— Эдуард, — подтвердил харьковчанин. — Я хотел бы посещать занятия вашего семинара, Арсений Александрович…
— А у вас есть где жить в Москве, есть прописка и вы собираетесь здесь остаться?
«Ебаный барин!» — выругал его про себя наш герой.
— Есть, — соврал он. — Все есть. — И подумал, что вот сейчас насмешник попросит его показать паспорт, а в нем лишь харьковская прописка…
— Включите его в список, Арсений Александрович, — сказала Рита. — Он хороший.
— Ну конечно же, если он обещает активно участвовать, я включу его в список. — Тарковский взял пачку бумаг и снял с них скрепку. — Кто хочет оппонировать Машеньке?
Оппонировать Машеньке взялся очкастый Юрий.
Накричавшись (он даже топал ногами!), убедив-таки поэта прочесть «В круге первом», только к двенадцати дня Революционер наконец уебывает. Эд мог бы избавиться от него куда ранее, не ввязывайся он в спор и не подливай масла в огонь своими замечаниями, но как удержаться, если ты не согласен?
«Что-то происходит, — думает Эд, вытирая Борькин стол и ставя на него швейную машину. — Что-то с ними со всеми происходит. Чего хотят Володька и его друзья? Чтоб не было коммунистов. Чтоб не было партии». Хорошо бы действительно ее не было. Толстые наглые морды начальников исчезли бы. Распустить бы партию. Но кто же будет руководить, если не будет партии? Аппарат ведь нужен. Володька будет, Якир будет, Солженицын будет, Чичибабины во всех городах Союза? Эд не знает Солженицына, но он знает Володьку и Чичибабина, и обе личности ему не нравятся. Хотя и по-разному. Все утро кричали они с Володькой друг на друга, и по временам в угольных зрачках Революционера вспыхивала настоящая злоба. Хорошо, может, злобы не было, но крайнее раздражение, да… Эду уже не раз приходилось слышать признания: «Суки-коммунисты, взял бы автомат и своими руками та-тататата-тттттттт-а!» Но одно дело, когда блатные такое запускали, или психи, или пьяные, но вот человек, который серьезно занимается делом свержения Софьи Васильевны, говорит такое… А с другой стороны, революционер Володька вроде против несправедливых коммунистов, за справедливость…
