Несмотря на иронические кавычки, в которые взято святое искусство самим поэтом, он восторженно поклоняется идолу святого искусства. Верит в то, что нет Бога, кроме Искусства. Поскольку у Искусства нет единого физического храма, в Москве юноша, посещая музей имени Пушкина, молится картинам Ван Гога, Гогена и таможенника Руссо (последняя любовь его), обожествляет чешский «Словарь современного искусства», как Библию. Он любит конопатого Алейникова не за нарезанные, как колбаса, куски автоматического письма, но за способность, вдруг просияв тусклой медью физиономии, войти в кухню, где только что проснувшийся «Эдька» сложил брезентово-алюминиевую кровать туриста и складывает простыню, и сказать: «Послушай, Эдька, правда, здорово, а?..»
«Всезнающего, как змея» Алейников высвистывал и вышуршивал, подражая, может быть, кобре из документальных фильмов.
«Загород, Эдька, начинался тогда сразу за Рижским вокзалом, а Останкино, где Сашка Морозов живет, у кино „Титан“, в Останкино, было, Эдька, глубокое Подмосковье, с дачами! Великолепный поэт Ходасевич! Великолепный!»
Володька включал шепот и продолжал:
«Отвращение» у Алейникова истекало ядовитыми индустриальными кислотами, «злоба» выглядела куском голландского сыра, окрашенным к злобе, казалось бы, никакого отношения не имеющими «желторотыми поэтами», и желто-серыми щеками старевшего в Париже Ходасевича. А в «страхе» было десять звуков «ха».
Любит ли он Алейникова? О, вне всякого сомнения. Но по природе своей Эд не может оставить друга в покое. Ему нужно сломать Володьку для того, чтобы употребить кое-какие его части при постройке самого себя, вернее, при надстройке и реконструкции Э. Лимонова. Простим его, он стремится к этому не из мелкого эгоизма, не для того, чтобы отобрать алейниковский кусок мяса, но повинуясь инстинктам высшего порядка. «Любя — пожираю!» — вот каким девизом можно наградить нашего героя. Правда и то, что пожирает он только тех, кто с дефектом, кто не может бежать, болен. На таких и набрасывается обычно хищник.
поет Теодор Бикель, он же Гришка Быков, как утверждает Алейников. Пластинку Бикеля подарил Алейниковым Ларс Северинсон. Пластинка редкая. Заезжена она уже до безобразия. Ее дорожки напоминают тротуар на Цветном бульваре. Асфальт провалился, и из трещин выросли многолетние, здоровье и крепкие сорные травы.
— Ты же вольной борьбой, говоришь, занимался, вот и давай вольно поборемся!
Алейников стоит перед Бахом и уже закатал рукава клетчатой рубашки и расстегнул ее на груди. Из рубахи выпирает немаловажная грудная клетка, с рыжими и белыми, редкими, как ростки на картошке, волосками.
— Володя! Если ты сейчас же не прекратишь свои глупости, я уйду! — кричит Наташа. И прижимает руки к коленям. Это ее особенность. Волнуясь, она сгибается, переступает с ноги на ногу и прижимает руки к коленям. Другие женщины в подобном состоянии заламывают руки.
— Если я тебя обидел, Володя, я могу извиниться, — говорит Бах. — Правда, я не совсем понимаю за что.
— Во, Сундук, гляди на чужие страсти. Человек из Кривого Рога, а ты что? — Стесин и Сундуков пробрались к ссорящимся вплотную. — Ты способен на страсти, Сундук?
— А ты способен, фокусник сраный? — огрызается племянник Мариенгофа, двойник Павла Первого (ну да, он был похож на императора курносым носом и калмыцким личиком). — Способен?
— Ты меня не обидел, Вагрич, я просто хочу показать, что без всякого спорта положу тебя на лопатки. И не только тебя, но и всех вас! — Алейников неожиданно зло оглядывает друзей.
— Боюсь, что ты излишне самоуверен. — Бах снимает пиджак. Разозлился. Да, он, может быть, слишком много танцевал с Наташей, но Алейников мог бы быть и повежливее. Да, он выходил с Наташей в коридор и целовался там с ней, но Алейников этого не видел.
Алейников вцепляется в Баха, и они, сплетясь руками и упираясь ногами, расхаживают, тяжело топча пол, как два самца-оленя, сцепившихся в брачном поединке.
— Волоо-дяя! Я ухожу! — кричит Наташа. Но не уходит.
«Вагричу придется нелегко», — думает поэт. Володька выше его и тяжелее. Другая весовая категория.
