Их окончательное примирение состоялось, когда один за другим, выполнив боевое задание, приземлились самолеты полка. Боевой вылет оказался удачным. В таких случаях настроение у всех заметно улучшалось, шутки и остроты слышались чаще и, кого бы они ни касались, воспринимались вполне добродушно: хорошо, сейчас ты меня «подначил», потом я тебя на чем-нибудь «подкузьмлю». Это обстоятельство не могло не повлиять на полное примирение.
…Через несколько дней, при возвращении с боевого задания, у самолета Чеботка отказал двигатель. Выполнить посадку с одним работающим двигателем ему не удалось: самолет упал в прилегающий к аэродрому лес, смяв ажурную переднюю кабину и похоронив под своими обломками штурмана Медведева. Стрелок-радист и воздушный стрелок не пострадали — отделались «легким испугом», а вот сам Чеботок поломал ногу и был направлен в военный госпиталь. Что поделаешь — война…
Уже под Тулой, откуда полк наносил мощные массированные удары по вражеским позициям на Курской дуге, друг Чеботка — штурман эскадрильи Виктор Добринский, получил от него письмо, в котором, сообщая о своем здоровье, Чеботок сделал приписку: «А как там наш доктор? До сих пор при бомбежке в сторону Германии бегает? Привет ему от меня…»
Когда Добринский, лукаво улыбаясь, «информировал» Чхиквадзе о привете от Чеботка и беспокойстве насчет «бега в сторону Германии», тот попервоначалу «кровно» обиделся — взыграла горячая грузинская кровь. Сгоряча даже обратился по этому поводу к начальнику СМЕРШа полка Сергею Дворядкину: неужели он, Чхиквадзе, в самом деле трус, паникер и перебежчик? Тогда ж, под Усманью, это случайно получилось…
Потом, поостынув и вспомнив в подробностях события той весенней ночи, умиротворяющий голос Чеботка, свои маловразумительные действия, он, с огорчением переживая проявленную недавно горячность и невыдержанность, думал: а все-таки хороший человек Иван Чеботок — не забывает своего доктора.
А вскоре, при состоявшейся встрече с Добринским, в ответ на его лукавую улыбку благожелательно проговорил: «Ну и насмэшник этот Иван!»
Такими сквозь ретроспективную призму многих лет представляются мне наиболее запомнившиеся начальники нашего славного 6-го — 345-го Бомбардировочного Авиационного Берлинского ордена Кутузова полка Дальней авиации. Запомнились они и, хотя на это никогда ничье внимание не обращалось, считалось, что все мы — просто советские люди, своей многонациональностью. Действительно: все полковое летное начальство — Дорохов, Салов, Еремин — исконно русские; начальник штаба — Калиниченко — коренной украинец; полковой врач — Чхиквадзе — кровный грузин; всезнающий по вопросам фронтовой обстановки, прославленный исключительной работоспособностью и оригинальной поговоркой «какого хрэна» заместитель начальника штаба Резник — истинный еврей.
Но боевую историю полка, его славные дела творили не только и не столько начальники, но весь личный состав — летный и технический, мужчины и женщины, рядовые, сержанты и офицеры. О многих из них, дорогих моих однополчанах, о их жизни, делах и заботах будет особый разговор.
…Пока я размышлял и писал последние строки, в памяти возникли мотив и слова послевоенной полковой песни, вернее, только, к сожалению, одна фраза из нее:
О многом напоминающая фраза.
Русское имя Иван означает «бог благоволит», «бог милует».
По-особому неизгладимо-четко из фронтового далека видится наша первая эскадрилья, ее люди — дорогие моему сердцу боевые друзья, каждый из которых имел свое лицо, свой характер, свои особенности. В какой-то мере проявление их характеров, особенностей, поступков в повседневной фронтовой жизни отличало нас от остальных однополчан и нередко составляло даже предмет определенной гордости: у нас было то, чего не было в других эскадрильях.
Ну, например, именно в нашей эскадрилье многие летчики и штурманы носили самое распространенное, самое русское из русских имен — Иван. Иван Луценко, Иван Игонин, Иван Осипов, Иван Манаев, Иван Клюшников, Иван Пермяков — вот далеко не полный перечень наших Иванов, который сохранила память. А командир нашей «эскадрильи Иванов», как о ней не раз говорили, капитан Бабуров, как бы подчеркивая свою принадлежность к «коллективу» Иванов, был «Иваном в квадрате» — Иваном Ивановичем. Поэтому, когда где-то кем-то говорилось: «Иваны прилетели», «Иваны пошли в столовую», — то было ясно, что имеется в виду наша первая эскадрилья.
Нам это как-то даже льстило.