И, наконец, то, что 345 БАБОКП ДА был одним из лучших полков 326-й Бомбардировочной Тарнопольской ордена Кутузова авиационной дивизии, которая этим орденом была удостоена одновременно с нашим полком, могли бы, представляется, подтвердить и командовавший ею в годы войны полковник Лебедев Василий Сергеевич, да и командир 6-го Бомбардировочного авиационного корпуса, в состав которого дивизия входила, генерал Скок Иван Потапович.
Однако таким заметным наш полк стал не сам по себе, таким его сделали люди, личный состав, от его командира до простого солдата в каждой эскадрилье.
Гордость полка — семь Героев Советского Союза.
Трое из них были удостоены этого почетнейшего звания в нашей стране за мужество и героизм, проявленные ими в войне с белофиннами. Остальные — в годы Великой Отечественной. Наши однополчане — Федоров Е. П. и Ворожейкин А. В., за свои геройские подвиги были награждены знаком особого отличия — медалью «Золотая Звезда» — дважды[1].
Вот наш командир, «Батя» — подполковник Дорохов Григорий Петрович. Коренастый, полнеющий мужчина, с простым, типично русским лицом, на котором иногда появлялось выражение затаённой хитринки. Любил больше слушать, чем говорить, хотя, при необходимости, произносил без конспекта длинную и складную речь. В отличие от многих других офицеров воздерживался от неприличных и оскорбительных выражений. Самым страшным его ругательством было слово «разгильдяй».
Он старательно следовал укоренившимся в авиации, очевидно, вместе с ее зарождением, традициям: боязни числа 13, понедельника и бритья перед полетами. Поэтому в полку отсутствовал самолет с тринадцатым номером, поэтому по понедельникам и тринадцатым числам полеты, как правило, не проводились — почти всегда можно было найти, и находились, причины, чтобы отменить даже запланированные полеты — и поэтому, конечно же, перед полетами никто никогда не брился.
За 1944 и 1945 годы, как свидетельствуют записи в моей летной книжке, самолеты полка находились в воздухе в это «роковое» число лишь раз — 13 сентября 1946 года, при перелете из Хабаровска на один ив аэродромов Южного Сахалина, только что освобожденного от японских войск, и только по категорическому приказу свыше, ибо так требовала военно-политическая обстановка того времени на Дальнем Востоке.
И ведь подтвердилась плохая примета, связанная с этим числом!
За все время летне-осеннего перелета из-под Берлина до Сахалина, перелета трудного и сложного, через всю Восточную Европу и всю нашу — с запада на восток — страну, да еще с залетом в Монголию и Маньчжурию, где мы участвовали в боевых действиях против японских империалистов, полк не понес ни одной потери. А в начавшемся в этот день перелете, как назло, один из лучших наших летчиков, Толя Усов, при посадке, по своей халатности и невнимательности — что ему, у него всегда все хорошо получалось! — ошибся, завел самолет на вторую, недостроенную и, как оказалось, деревянную взлетно-посадочную полосу, на которую и поставил на «нос» свою «Ласточку», так ласково он называл свой Ту-2 с цифрой 27 на фюзеляже — как-никак, больше года она верно служила усовскому экипажу. При этом часть остекления передней кабины Ф-1 разбилась, сама кабина несколько деформировалась, ее колпак не открывался, оказался заклиненным; находящие в кабине сам Толя, его штурман — Лева Косенко и техник самолета старшина Ситченков не могли из кабины выбраться без посторонней помощи и, находясь в самых неудобных позах — разве удобно пребывать в носу самолета, хвост которого смотрит почти в зенит? — ждали «у моря погоды».
Неудачная посадка Усова была видна всем находящимся на аэродроме, в том числе и Дорохову. Он, не сдержав досады — ведь ЧП! — недовольно крякнул, высказал свое знаменитое «разгильдяй!» и помчался на первой попавшейся аэродромной полуторке к месту происшествия. Усов из своего трагикомического положения, — представьте себе, что вы сидите на сиденье стула, поставленного кверху ножками, — попытался доложить, почему такое случилось. Дорохов грубо перебил:
— Все целы?!
Толя только головой кивнул: все, мол, целы…
Дорохов, уже успокоившись, — главное, люди не пострадали — обошел самолет, посмотрел вверх на хвостовое оперение, разрушенное при пробеге по полосе, изобилующей ямами, буграми, разбросанными остатками строительного мусора, подумал: досталось бедному самолету… Понаблюдал, как неловко выбирались из задней кабины стрелок-радист и воздушный стрелок. Постучал согнутыми пальцами правой руки по непривычно стоявшим чуть ли не вертикально створкам бомболюков, еще раз, покачивая головой, проворчал своё «разгильдяй». Снова приблизился к первой кабине, где мучился Толя, и, как бы отвечая на немую просьбу Усова оказать помощь в избавлении от неудобного положения, с некоторой долей иронии проговорил:
— Раз сам сумел самолет на нос поставить, сам сумей и вылезти. — Приказал шоферу, садясь в кабину полуторки: — На КП!