Подползли мы к своим окопам. Да совсем не там, где намечалось подползти: попробуй выдержать точное направление ночью и еще под минометно-пулеметным огнем. Хотя нам говорили, что там, где мы ползли, — минное поле.
А на нашем пути дерево стояло одинокое, березка. Как- никак — укрытие. Мы — под это дерево. А в него, в дерево- то, ка-а-к ударит пулеметная очередь: «вжи-и-ик, вжи-и- ик», от него кора да щепки отскакивают… А мы — под ним… Да… Фриц-то наш вначале сопротивлялся, а потом — видит, дело безнадежное — затих…
Вот мы ползем, его тащим. А тут немцы взбеленились прямо: и ракеты в нашу сторону пускают, чтобы нас обнаружить, и минометы начали бить, вот так: «А-а-ах!» — около нас мины рвутся. А мы ползем… Только — раз! — мне что-то в ногу ударило. Я даже боли не почувствовал, подумал — камень попал какой-нибудь по ноге…
Как только наши нас заметили — началось артиллерийское прикрытие нашей группы. Это было что-то невероятное. По крайней мере для меня, который такое видел лишь во фронтовой кинохронике… Грохот, огонь, дым… Свист пролетающих над нашими головами снарядов и мин, взрывы их позади нас… Ужас…
Ну, кое-как перевалили мы через наш бруствер, тут ребята, что в передних траншеях были, помогли — и нас, и немца быстренько в окоп затащили. Вскоре и «артконцерт» стал затихать, и мы — изгаженные, измученные, оглохшие — потопали по окопу в землянку, в ту, где подготовка к поиску проводилась. А там уже офицеры из разведки разбираются с фрицем, нами захваченным. Его в первую очередь туда доставили.
Нам опять — по кружке спирта, чтобы в себя пришли. А потом появился командир роты, майор наш, спрашивает:
— А где Васильев, Петров, Сидоров? Где Иванов? Четырех человек из тех, что в поиск с вами пошли, нет…
Что нам на это ответить? Откуда нам знать, где кто. Маячим…
А майор строго так растолковывает:
— Я ж вам говорил, что, если при возвращении будут потери — всех забирать с собой. Понятно, нет?.. Возвращайтесь, ищите людей. Нельзя их там, на нейтралке, оставлять. Даже трупы наших разведчиков нельзя оставлять…
— Да что вы, куда вы… — начал было я возражать. Шофера, те как в рот воды набрали — ученые уже…
Он — майор — за пистолет:
— Ты что-о!.. Спорить будешь?..
— Нет, нет, — согласился я с таким «доводом», — спорить не буду…
А моих друзей-товарищей нет уже, и след их простыл… Пока мы с майором выясняли отношения, они уже смылись — майорскую команду выполнять.
Перевалил я через бруствер, ползу. Куда ползу — и сам не знаю. Вдруг кто-то меня — раз! — за ногу дернул. И в воронку от авиабомбы затаскивает.
— Ты куда?! — это мои друзья по поиску в воронке притаились.
— Как куда? — отвечаю. — Сами слышали, куда и зачем…
— Сиди, — говорят, — салага, и молчи.
Вот и сидим мы, значит, втроем в этой воронке. Да и куда в темноте, под артобстрелом с обеих сторон, лезть? Сидим и сами не знаем, чего ждем. Слушаем — канонада почти прекратилась. Вроде и не было никакого артобстрела. Так, немец нет-нет, да стрельнет…
Дождались — светать стало. А в светлое время кто ж по нейтралке шастает, что-то или кого-то ищет? Решили мы в свою траншею подаваться. Стал и я подниматься, и вдруг чувствую: что-то слишком теплой стала моя левая нога. Мне даже показалось, что в левом валенке сырость какая- то появилась. Подумал: когда полз, может, снег туда набился или в воду где попал, не заметил сгоряча, февраль на дворе-то, лужа где полузастывшая попалась… А потом оказалось — кровь это. И на ногу — боль страшная появилась — ступить не могу.
Что ж делать… Ползком, ползком — а немец все постреливает — добрались до своего бруствера, перевалились кое- как через него и упали в траншею. Там нас подхватили, к майору доставили.
Тот, узнав, что мы не притащили никого из невернувшихся с поиска, возмутился до невозможности, обматерил нас и — ушел.
Так для меня закончился этот поиск «языка». Все. Раз ранен — значит, все. Получилось, что за месяц и три дня — это я точно подсчитал — досрочно закончилась моя служба в штрафном батальоне. Закончилась на «передке». Ранением.
Кстати: немцы на этом участке фронта продержались до конца мая 1944 года.
…Мы, кто из поиска живым вернулись, стали готовиться к расставанию со штрафным батальоном. Ждем, в том числе и я жду, пока нам документы оформят какие положено, отправят куда надо.
День ждем, два дня ждем… А у меня с ногой что-то неладное творится: ранка начинает гноиться, опухоль появилась, краснота подозрительная выступила. Боли нет-нет, да и дают себя знать. И с каждым днем сильнее и сильнее.
Примерно на седьмой день документы на нашу «братию» оформили. Всех, заслуживших нашим поиском прощение своих проступков, отправили в запасной пехотный полк, а меня, с моей больной ногой, — на грузовую машину и, вместе с другими ранеными, — в эвакогоспиталь.
Довезли нас до станции Гнездово. Это километров пятнадцать-двадцать на запад от Смоленска.
Между прочим, это Гнездово мне надолго запомнилось…