В свое время, когда наш 6-й авиаполк стоял под Тулой, трем экипажам самолетов Ил-4, в том числе и нашему, была поставлена задача: лететь на Смоленск, а оттуда на эту самую станцию Гнездово, на цель — санаторий, что расположен невдалеке от станции.
Туда якобы должен прибыть Гитлер вместе со своей свитой. И все три наших самолета обязаны были лететь и разгромить этот санаторий вместе с Гитлером.
Задание нам ставили офицеры дивизии. И, кроме всего прочего, разговор был такой: если не удастся разгромить санаторий бомбами, то нужно продублировать подвиг экипажа капитана Гастелло. Стало быть, рушить его самолетами. Лишь бы этого гада — Гитлера — придавить. Намек был такой…
Тогда мы такой намек восприняли как должное, как приказ, как осознанную необходимость. И при возникновении определенной ситуации самоотверженно врезались бы своими самолетами в этот санаторий. «Цель оправдывает средства» — лозунг известный… Известно также, кто этот лозунг, так сказать, породил… И кто использовал его в государственной практике…
Потом, вспоминая этот эпизод наших боевых будней, я размышлял и удивлялся: с какой же легкостью дивизионные начальники посылали на верную гибель наших три экипажа, двенадцать летчиков… Посылали, восседая за столами штабных дивизионных кабинетов, вдали от линии фронта, будучи в полной безопасности. Ничем не рискуя. И, возможно, в душе лелея мечту — в случае выполнения их замысла — быть отмеченными орденами, повышениями в званиях, продвижениями по службе: как же — организовали и осуществили операцию по уничтожению самого Гитлера…
Не получилось. Не смогли мы выполнить эту «историческую» миссию. Можете себе представить: всю ночь — на наше счастье, может быть, — над Тулой и над нашим полевым аэродромом шел такой проливной дождь, что летное поле совершенно раскисло — ну, кисель и кисель. «Разверзошася вси источницы бездны, и хляби небесные отверзошася. И бысть дождь на землю…»[10] Раз десять мы пытались взлететь, но самолеты вместо того, чтобы скорость при разбеге набирать, в этой грязи-слякоти тормозились, поднимали хвосты, чуть ли не капотом дело оборачивалось.
Так и не взлетел ни один самолет.
Этим и запомнилось мне Гнездово.
Ну, значит, привезли нас в это памятное мне Гнездово. И сразу же с автомашины — в поезд, в теплушку. А на станции Лиски — это уже под Воронежем — перегрузили в специальные вагоны санитарного поезда и — «ту-ту-ту», повез он нас в глубь России.
Едем мы, стучим колесами по стыкам рельс через стрелки у станций. Миновали Москву. Добрались до Ярославля.
И что же вы думаете? В Ярославле меня — а у меня с ногой все хуже и хуже — снимают с поезда и помещают в госпиталь. А оказалось, что у меня с ногой получилось вот что. Я ж — с авиации. И были у меня из летного обмундирования унтята — меховые носки. И я, чтобы теплей было, когда в поиск собирался, натянул их на ноги перед тем, как валенки надевать. Когда же меня ранило, то, видно, волоски меха унтят попали в ранку.
На передке-то — какие врачи? Санитарка тогда промыла мне ранку, да, наверно, небрежно, нечисто… Вот она и загноилась. Заражение крови началось. Врач госпитальный в Ярославле потом так и сказал: «У вас ведь заражение крови было, могли ногу отнять через это заражение».
Но, слава богу, все окончилось благополучно. Ранка стала заживать, я начал прогуливаться по госпиталю. Вот только кормили неважно: известно, как в войну в госпиталях кормили… А жрать-то хочется. Ну и я — голь на выдумку хитра — стал приударять, ухаживать за одной девицей, хлеборезкой в столовой она работала. Естественно, в силу обоюдных симпатий, мне иногда лишний кусок хлеба и перепадал. Так что не особенно голодал.
Хочу сделать небольшое отступление.
Когда я попал в ярославский госпиталь, то сразу же написал письма в Москву: Борису Покоржевскому — своему другу юности, и Зине Заржевской — своей невесте. Написал, что ранен, в левую ногу ранен, дескать, лечусь.
Борис принял это известие сдержанно, по-мужски: что поделать — война есть война, все там бывает, хорошо, что жив остался, выздоравливай. А Зина — потрясенно- восторженно, чуть ли не в герои меня произвела. Письма мне писала то через день, а то — каждый день и даже иногда по два письма приходили. И все — с излиянием преданности и любви. Я, естественно, ей в той же тональности отвечал… Короче говоря, между нами шла отчаянная взаимоприятная переписка. До определенной поры шла. До моей попытки проверить искренность ее любви ко мне.
…Однажды зашел я в одну палату. И сидит там солдат — в халате, диктует своему другу письмо — сам писать не может, потому что у него ранены и перевязаны руки. Письмо своей невесте диктует.
Оказалось — разведчик. Руки перебиты совсем. Вот он диктует, а друг его пишет. И в том письме имеются — точно не помню — примерно такие слова: «…Дорогая Надя, мне отрезали руки…» Я ему говорю:
— Ты чего, хлопец? У тебя же руки-то нормальные более-менее… Заживут. Смотри — и пальцы все сохранились, и все остальное…