Невозможно вынести эту боль. Я кричу, я плачу, но, кажется, меня никто не слышит, да и кто меня может услышать? Ведь без неё меня уже нет. Мой организм мгновенно расходует остатки кислорода, горе затмевает разум, и я падаю на колени перед её могилой. Большая заламинированная фотография на картонной подложке неуклюже прикреплена к деревянному кресту на Востряковском кладбище рядом с могилами её родственников, объединённых одной известной фамилией. Вера не стала менять фамилию, когда выходила за меня.
Я, наверное, не должен был вернуться с этой войны и с зоны живым. Но Вера меня спасла и отмолила столько раз, что злая тётка с косой не простила ей это. И с войны не вернулась она, а не я.
– Андрюшенька, я всегда отмолю тебя у Бога, чтобы ни случилось! Веришь мне? Не знаю, вот только для себя или… – говорила она мне на свиданиях в зоне и на войне по телефону, волнуясь и останавливая себя. И да, меня зовут Андрей. Это на войне я был «Парижем», её Парижем, но она об этом даже не знала. А в миру Вере нравилось моё настоящее имя. Она всегда произносила его с любовью. Конечно, я верил! Как можно было не верить ВЕРЕ, моей Вере? И теперь я не мог поверить, что её больше нет.
Я успел как раз на сороковины. А на её похороны прилетали даже родственники из Парижа. Там были учителя из её школы и некоторые ученики с родителями, с которыми она занималась французским индивидуально. Её больная мать встретила бедового мужа своей дочери, то есть меня, с неизбывным горем в глазах, но снисходительно, потому что Вера ждала от меня ребёнка, которого так хотела дождаться и эта пожилая женщина. А ещё потому, что она видела, как Вера любила меня, и пообещала ей, что я обязательно вернусь с войны и мы все вместе наконец-то поедем в Париж после рождения ребёнка. Вера уже знала, что у неё должна родиться дочка, которую тоже назовут Верой в честь мамы и бабушки.
Я ездил в Склиф к хирургу, который пытался спасти Веру и ребёнка после того, как произошла эта страшная авария. Мне нужно было понять, были ли у неё шансы, чтобы выжить и сохранить ребёнка.
Вход на территорию института скорой помощи был через КПП. Меня с трудом пропустили, потому что из документов у меня была только справка о помиловании и освобождении. Я побежал в атаку, нелепо шлепая по лужам, прямо к приемному отделению. За спиной осталось майское Садовое кольцо и большой двор бывшего Института благородных девиц, который был наполнен запахами цветущей сирени, а за порогом большого нового корпуса меня ждал стремящийся к стерильности мир с негаснущим белым светом и усиливающим тревогу стойким запахом моющих средств. От специфического духа при посещении больниц и госпиталей у меня всегда портилось настроение, что уж говорить про этот визит.
Я нервно порвал два комочка бахил, которые никак не хотели расправляться, прежде чем нацепил их на мокрые туфли. Существо в белом халате, ни пол, ни возраст которого я не смог определить, провело меня к двери кабинета на втором этаже. Там меня встретил уставший взгляд немолодого лысеющего человека. Врач сидел за столом и был одет в хирургический костюм с коротким рукавом и треугольным вырезом на груди, где из-под белой футболки виднелись обильные черные волоски и такие же на коротких руках. Эти нелепые завитушки выглядели совершенно неуместно и отвлекали моё внимание.
Пока я восстанавливал дыхание, хирург изучал меня сквозь стекла очков в жёлтой оправе. Наконец, хозяин кабинета представился: – Артём Иванович Грищенко, хирург.
«Укроп!» – тут же подумал я, а он жестом руки предложил мне присесть на стул перед его столом с компьютером, а затем уточнил:
– Вы по поводу Соболевской Веры Николаевны? Вы муж?
– Да!
– Мы сделали всё, что могли, я могу вам показать снимки грудной клетки и костей таза…
– Доктор, скажите, она могла…
– У вашей жены и ребёнка не было шансов. Вера Николаевна поступила к нам в состоянии близком к клинической смерти, а ребёнок погиб сразу после удара. И я смотрю, вы тоже были ранены?
– Да, на войне.
– И вас не очень хорошо зашили…
– Всё в порядке. Осколков много, но это не смертельно. Сказали, потом все почистят.
Из НИИСП имени Н. Н. Склифосовского я вышел словно оглушенный. Вязкая пустота, как болото, поглощала все мысли, которые я пытался собрать в кучу. Как следовало из протокола полиции, который мне потом любезно зачитал следователь по делу, Вера ожидала на остановке автобус, который должен был отвезти её поближе к дому после того, как она вышла из женской консультации и зашла за лекарствами для матери в аптеку. Ей предстояло проехать всего три остановки, которые она могла с лёгкостью пройти, не находясь на последних неделях беременности. Но в этот раз Вера решила не рисковать и дождаться прихода автобуса.