Москва - столица полностью

...Переулки, как весенние ручьи, сбегают с крутого пригорка. Горбатые. Извилистые. В редких всполохах зелени в просветах крыш тесно уставленных домов. Дома — приземистые, кирпичные, в мелкой мозаике окон. Сретенские. Конечно, были похожие и в других уголках Москвы. Были. И все же эти — особенные: совсем, как на центральных улицах, в богатых кварталах, но уменьшенные — во много раз «обедненные». Доходный дом — всего в три этажа и в три квартирки. Отдельная квартира — но из крохотных очень сумрачных комнат: куда ни глянь, посеревшие от грязи стены, лукошки стиснутых камнем дворов, вздыбленные булыжником мостовые. Не нищета — скорее бедность, всеми силами цеплявшаяся за внешнюю благопристойность.

«Я живу в Головином переулке (М. Головин пер., 3), — пишет Чехов. — Если глядеть со Сретенки, то на левой стороне. Большой нештукатуренный дом третий со стороны Сретенки, средний звонок справа, бельэтаж, дверь направо, злая собачонка». Здесь пройдут 1881—1885 гг. Сюда же соберется к молодому писателю Н.С. Лесков. В письме брату Александру Чехов подробно опишет это взволновавшее его происшествие: «...Спрашивает: «Знаешь, кто я такой?» — «Знаю». — «Нет, не знаешь... Я мистик...» — «И это знаю...» Таращит на меня свои старческие глаза ж пророчествует: «Ты умрешь раньше своего брата». — «Может быть». — «Помазую тебя елеем, как Самуил помазал Давида... Пиши». Этот человек похож на изящного француза и в то же время на попа-расстригу. Человечина, стоящий внимания. В Питере живучи, погощу у него. Разъехались приятелями».

Слов нет, средств для переезда в лучший район со всей семьей не хватало. Но не только из-за этого Чехов не думает о переезде. Время покажет — он с нежностью будет вспоминать сретенские переулки, хотя никаких удобств ни для жизни, ни тем более для литературной работы они не давали. «Пишу при самых гнусных условиях, — жалуется Чехов в 1883 г. — В соседней комнате кричит детеныш приехавшего погостить родича, в другой комнате отец читает матери «Запечатленного ангела» (Н.С. Лескова — Н.М.). Кто-то завел шкатулку, и я слышу «Елену Прекрасную»... Обстановка бесподобная. Браню себя, что не удрал на дачу, где, наверное, и выспался бы; и рассказ бы вам написал, а главное — медицина и литература были бы оставлены в покое».

А. Егоров. Рождественский бульвар зимой. 1896 г.

А между тем они продолжали сосуществовать — внутренне выбор еще не был сделан: врач или писатель. В 1884 г. Чехов заканчивает курс медицинского факультета и издает свой первый сборник рассказов «Сказки Мельпомены». Зато на чеховских вечерах в Малом Головине переулке явно преобладают литераторы. Вездесущий «дядя Гиляй» — В.А. Гиляровский станет вспоминать: «Все было проникнуто какой-то особой теплотой, сердечностью и радушием». Первым шагом в новую жизнь молодого доктора становится перемена квартиры и даже самого района. Выбор Чехова падает на далекое, «затхлое», но более богатое пациентами Замоскворечье.

«Полы красят», — сообщает Чехов 30 сентября 1885 г. о своей будущей квартире на Большой Якиманке (50). В ближайшие дни происходит переезд, а уже 12 октября он рассказывает в письме: «Квартира моя за Москвой-рекой, а здесь настоящая провинция: чисто, тихо, дешево и... глуповато». Но это впечатление от первых, еще сравнительно теплых осенних дней. Через месяц становится очевидным, насколько неудачным был выбор: «У меня беда! Новая квартира оказалась дрянью: сыро и холодно». Дело не в неудобствах — к ним Чехов давно привык, просто он начинает неважно себя чувствовать. В ближайшие же недели совершается новый переезд, почти рядом, через улицу, на первый этаж дома, принадлежавшего врачу 1-й Градской больницы Клименкову. Бельэтаж занимал кухмистер (Б. Якиманка, 45).

Снова на первый взгляд все выглядело как нельзя более удобно. У самого доктора Чехова отдельный кабинет и даже с камином. У семьи достаточно места. Пациенты быстро разгадывают добросовестность и знания начинающего врача. Но настоящих удобств нет, и как-то никто не обращает внимания на состояние хозяина. Холод, опять холод, такой мучительный для начинающего испытывать ознобы Чехова. «Ваш диван гораздо мягче моего матраца»,— пишет он в Петербург Лейкину, — да и не холодно у вас, как у меня... Бррр!..» При всей своей общительности ему трудно целыми днями выдерживать нашествия знакомых сестры: «Вечная толкотня, гам, музыка. В кабинете холодно... пациенты...» Недели проходят в постоянных поездках по больным, когда приходится выезжать и на далекие окраины. В течение одного дня можно столкнуться с сыпным тифом, крупом, оспой. Начатые рассказы лежат без движения из-за бесконечных перерывов.. А вечера и ночи — они принадлежат предприимчивому кухмистеру: бельэтаж сдается под свадьбы, поминки, всяческого рода обеды и ужины: «Надо мной сейчас играет свадебная музыка... Такие-то ослы женятся и стучат ногами, как лошади... Не дадут мне спать».