Книга о жизни, о соединенности и разобщенности: просто о жизни. Москву и Таллинн соединяет только один поезд. Женственность Москвы неоспорима, но Таллинн – это импозантный иностранец. Герои и персонажи живут в существовании и ощущении образа этого некоего реального и странного поезда, где смешиваются судьбы, казалось бы, случайных попутчиков или тех, кто кажется знакомым или родным, но стрелки сходятся или разъединяются, и никогда не знаешь заранее, что произойдет на следующем полустанке, кто окажется рядом с тобой на соседней полке, кто разделит твои желания и принципы, разбередит душу или наступит в нее не совсем чистыми ногами. Родные или чужие люди – кто ближе и понятнее, можно ли предсказать поведение близкого человека, как путь поезда по одной и той же колее. «Как они раскрываются, перемещаясь из города в город, из одной страны в другую. Кажется, при перемещении меняется структура клеток. Дорога в не знаю куда, из одного прошлого в другое». «Платить ведь всегда приходится, вопрос чем; можно испорченной жизнью, творческой потенцией, погубленной психикой». Или деньгами все-таки легче? «Жертву надо принести, чтобы ситуация от тебя отцепилась. Состояние предвлюбленности лучше, чем роман, поскольку может и не заканчиваться». Измениться труднее, чем сбежать, обидев единственного друга. «Другие привязанности живут параллельно реальности, уже не так больно царапая, и все-таки продолжая существовать. От чего зависит возможность перевести мечты в настоящие встречи, вытянуть общение из параллельного пространства в осязаемое?» «Муж депрессивный, слегка, но не идиот»… авторитарная мать, мечтающая о внуке, пригласившая не очень молодую, но вполне соблазнительную девушку из далекой европейской деревни, которой сын должен увлечься, потому что в центре материнского внимания, конструкции его жизни не выдерживают напряжения. Пытающейся не замечать другую, с которой этот сын мог бы быть счастлив. Или жить так, будто правил и требований общества не существует, поддерживать «долгосрочные отношения, удобные для обоих». Что выбрать: деньги и удобство или любовь и привязанность. «Сами ошибки в дороге имеют особое значение. Почему с древности именно паломничество, то есть путешествие, считалось верным способом развития души?» Неужели ангелы начертили схемы наших жизней так, чтобы они опять пересеклись.
Но теперь, когда все так меняется, не пришло ли время
перемениться и нам? Не пора ли развиться немного,
постепенно взять на себя свою долю в труде любви?
— Фотографии, наверное, сделаны в середине восьмидесятых.
— Не помню, — слукавил Стас.
Точной была бы дата «1986».
— Таллинн выглядит так, будто в нем живет обида, — изрек Леха жалостливо.
Стас взял фотографии из рук друга, вгляделся. «Если можно на снимках разглядеть боль, то только мою. Как Леха сумел ее почувствовать? Забавно, от таких моментов остаются сувениры, и они вдруг выныривают из глубоких ящиков. Или же выползают продуманно?».
— Был октябрь, видишь, красные листья обрамляли стены и башню, они как яркие рыбы, облепившие камень.
— Нигулисте снимал когда-нибудь? — Леха пропустил описание пейзажа мимо ушей.
Стас вернулся в кабинет, пошуршал в ящике старинного письменного стола, вынес на балкон фотографии:
— Вот твой, твое… Нигулисте.
— Фасад, это только фасад! — возмутился Леха, будто Стас хотел всучить ему фальшивые купюры. — Мне нужен алтарь, чтобы каждая фигурка была видна. Донаторы! Съезди сними их крупным планом, — уточнил он просительно и замолчал, рассматривая верхушки деревьев перед балконом студии. За деревьями мерцал пруд, там плавали два белых лебедя в окружении мелких уток.
— Нет времени для твоих проектов, — ответил Стас твердо. Глядя сбоку на полуседую гриву курчавых волос, скрывающую лицо друга, он определил, что последует взрыв.
Стас привык, что идеи, время от времени овладевающие Лехой, заставляют его прогрызать ленивую жизнь вокруг, чтобы отвоевать энергию для воплощения. Когда в острой фазе такого состояния Леха агрессивной тучей врывался в редакции, библиотеки, музеи — куда бы он ни врывался — люди предпочитали подчиниться, внести лепту в построение тела идеи. Леха был убежден, что окружающие обязаны послужить горению славного делания, и все оцепенело служили. Это могла быть перепись дальневосточных муравьев, поиск ритуальных пещер древних народностей на Урале, восстановление сибирской Мангазеи и далее в любом духе. Идея когтисто терзала Леху от пяти недель до четырех месяцев, затем наступал период апатии. Единственным спасением был метод ускользания от Лехи в период обострений, но у Стаса не всегда хватало решимости надежно забаррикадироваться.
— Не стыдно тебе?! — Леха резко обернулся и взмахнул руками, словно ворон из новогодней сказки. — Донаторы! Люди вкладывали деньги, жертвовали для нас! Мы оказались неблагодарными потомками! — Леха кричал визгливо, так директор школы мог бы распекать выпускника, сорвавшего школьный бал. Стас сообразил, что речь шла о европейских событиях четырнадцатого или пятнадцатого веков:
— Я не их потомок, они были тевтонцы. Или ливонцы, что ли.
— Мы все вместе здесь! Времена и земли смешаны, это должно быть ясно даже тебе! — снова завопил Леха, подняв лицо к небу. Он походил на Карла Маркса, еще в большей степени на Моисея, пришедшего в отчаяние от тупости соратника.
— Не ори. Экология у них, надо полагать, была безупречной. Счастливые люди на свежем воздухе.
— А чума? Антисанитария всякая! Они ждали конца света и честно к нему готовились. Строили храмы с длинными шпилями — порталы в небо, лестницы в другие измерения, каялись и благотворительствовали.
Внизу сигналил автомобиль.
— Да заткнись ты, идиотская железяка, вот в кого мы выродились! — Леха обрушил гнев на владельца черной машины, живот его уже висел за парапетом.
— Сам ты чума, Лешик, — Стас придержал Леху; за годы знакомства ему много раз приходилось вызволять и поддерживать друга.
— В Средневековье решалось, спасется человечество или — соблазнится и свалится на путь превращения в придаток машины, — сообщил Леха обретя равновесие, — и мы стали! У Босха на картине из задницы человека торчит железное устройство, он знал, какая грядет зараза…
— Дети, ссоритесь что ли опять? — скрипучий бас Варвары мгновенно усмирил Леху, из сердитого немолодого человека он превратился в ласкового мальчика в одежде, купленной в магазине для толстяков:
— Зараза грядет, — повторил Леха шепотом.
Мать Стаса стояла в проеме балконной двери, держа в руке длинный мундштук с торчащей тощенькой сигаретой, другую руку она протянула Лехе для поцелуя. Тот склонился.
— Варвар Иванна, — голос Лехи звучал жалобно, — конец света давно случился, мы проживаем в техногенном обществе свои вялые судьбы.
— Тогда идемте пить чай. Лешик, для тебя купила клюквенную пастилу, — проскрипела Варвара и, развернувшись на каблуках, зашагала в соседнюю квартиру, помахивая мундштуком как тлеющей дирижерской палочкой.
