Многие ругают наше прошлое, пытаясь его перечеркнуть и начать все сначала. Но, по-моему, многое бы следовало возродить. Пусть бывшие дома пионеров называются по-другому, но суть должна остаться! Ребенок должен иметь неподалеку от дома центр, где бы он мог посещать кружки пения, рисования, какую-нибудь секцию, заниматься спортом. Нельзя все переводить на коммерцию, за все брать плату с родителей. Дело дошло до того, что в бывших домах пионеров устраивают казино и стриптиз клубы! Нельзя допустить, чтобы дети родителей, не имеющих достаточных средств, оказались отлученными от культуры и спорта. Надо сделать все, чтобы не было "детей подземелья", "принцев и нищих", иначе через какое-то время мы вновь получим социальный взрыв.
* * *
Я был постоянным участником и организатором музыкальных вечеров в Горном институте. Доставал редкие пластинки, записи, приглашал знакомых ребят из полуподпольных самодеятельных джазов поиграть в институте.
В школе собирал пластинки Вертинского и Лещенко кустарного производства, которые изготавливались на рентгеновских пленках. К тому времени эмигрировавший после революции знаменитый бард, исполнитель собственных песен Александр Вертинский вернулся на родину, жил в Москве, заслужил за роль в кино Сталинскую премию. Но песенки его оставались под запретом. Ну, а Лещенко, любимый мой артист, после войны погиб. Он пел в ресторанах, жил в Румынии, куда вошли наши войска. Там его арестовали. У чекистов поднялась рука на такого замечательного артиста. Его убили, о чем ни я, ни все, кто заслушивался его пластинками на ребрах, не знали.
За что Лещенко сочли "врагом народа"?
Слуха у меня нет, играть на гитаре не научился, но мог часами слушать все, что пел этот артист. И сейчас помню, трогавшие душу слова, считавшиеся мещанскими:
Встретились мы в баре ресторана,
Как мне знакомы твои черты,
Где же ты теперь, моя Татьяна,
Моя любовь и наши прежние мечты?
Татьяна, помню дни золотые,
Свою головку ты склонила мне на грудь...
Ну, какая здесь крамола?
Что плохого в песенке "У самовара я и моя Маша"?
На наши музыкальные вечера не раз врывалось институтское партийное начальство, вело оно себя агрессивно. Однажды особо ретивая партийная дама сбросила с проигрывателя какую-то не понравившуюся ей пластинку и раздавила ее каблуком. Но интерес к запрещенному только усиливался.
Идеологические догмы и установки казарменного социализма расшатывались и разрушались не под влиянием каких-то мощных революционных брожений. При всемогуществе карательных органов НКВД - МГБ - КГБ их и быть не могло. Это всесилие убывало под воздействием свободных ритмов джаза и рок-н-ролла. Музыка раскрепощала молодежь.
Не только слово запретных книг и газет, заглушаемых радиостанций, но ритмы и звуки стали пропагандистами и агитаторами в пользу свободной жизни. Без цензоров и партийных дам... Это, конечно, в зрелом возрасте я к такой мысли пришел, а тогда, в юности, мое увлечение недозволенным было неким вызовом, фрондерством, непослушанием и только. Никаких политических целей ни музыканты, ни мы, их слушатели и поклонники, конечно не ставили. Тем не менее то был неосознанный, подсознательный, я бы сказал, протест, улавливаемый в чувстве, звуке и ритме, но не оформленный словом. Он рождался как любовь...
Да, я ошибался, когда ожидал увидеть на экономическом факультете пожилых тертых счетных работниц.
...На вечере в институте вскоре после начала занятий я пригласил на танец незнакомую мне студентку с нашего факультета. Виделись мы каждый день на лекциях, так как учились в одном потоке. Поэтому на правах однокурсника сказал, обращаясь на ты:
- Пойдем потанцуем!
И получил первый отказ:
- Я с незнакомыми не танцую!
Поступила незнакомка на факультет со школьной скамьи как медалистка. И выглядела в свои восемнадцать лет тургеневской девушкой, русской красавицей с немецким именем Марта.
Года два после того отказа жили каждый своей жизнью. На третьем курсе так случилось, что мы готовились сдавать экзамены по общим лекциям, вот тогда и познакомились. Марта мне с каждым днем нравилась все сильнее. Я поджидал ее у дверей института, мы ходили в кино, потом пошли в ресторан...
Марта снимала комнату на Сретенском бульваре, у Кировских ворот, в громадном доходном доме, построенном перед революцией. Я заходил во двор, где был вход на лестницу, вставал перед окном так, чтобы меня она могла увидеть и услышать, и называл громко имя, ставшее мне с тех пор самым дорогим на земле...
* * *
Моя жена была очень способная студентка, училась легко и хорошо. Там, где мне требовался день для подготовки к экзаменам, ей хватало двух часов. Она схватывала все буквально на лету. Она не принимала особого участия в общественной жизни, читала больше меня, ходила в театр, хорошо разбиралась в искусстве. Короче говоря, отличалась от меня по всем категориям. Отец ее - военный летчик. Мать - медсестра.