Мы с испугу и от неожиданности сразу назад отпрянули, в поле да к болоту, нет бы наоборот, прямо на них с огнем - да в лес, куда бы им по корягам за нами на лошадях не угнаться. Но мы не сообразили. Да и как тут успеть сообразить. Зато соображение потом с опытом приходит: чтобы напролом лезть, рисковать, неожиданные для противника решения принимать. А тогда какие мы были вояки? Вот и ринулись назад по дороге в поле. Ну, они конечно, с криками, пальбой - за нами, как за зайцами на охоте.
Посреди поля какой-то холмик, за ним топкое болото. Мы за этот холмик залегли и давай отстреливаться. У лейтенанта автомат немецкий был, так он весь рожок сразу выпустил, но пули легли все мимо, бил он по лопухам. Солдатик всего один раз стрельнул из трехлинейки и ее заклинило. У меня вообще кроме ножа охотничьего ничего не было. Так вот, эти конники нас полукольцом окружили, но близко не приближались, ученые были. Когда же мы все патроны расстреляли, они стали не торопясь, посмеиваясь, кольцо потихоньку вокруг нас сужать. Убегать некуда - позади болото. Слышим: "Рюс, сдавайся, каша дадим!" Все ближе, ближе. Как быть? Нам ведь какая пропаганда внушалась: в плен ни-ни, пытать будут, мучить. Звезды на теле выжгут, языки вырвут. Мы верили. Ну, видим, конец нам. Лейтенант автомат бросил, пистолет из кобуры вынул и себе выстрелил в висок. Не промахнулся, вздрогнул и затих. Солдатик винтовку бросил и побежал к болоту: пять шагов не пробежал, выстрел: вижу - упал, приподнялся, сапог стал стягивать, кричать что-то. Тут я уже и выстрела не слышу, только вижу краем глаза завалился он.
Все, думаю, конец и мне пришел, замучают, запытают... И стал инстинктивно в землю зарываться. По-звериному, не соображая, но только куда-то вглубь, в грязь, слякоть, павшие листья, все дальше, глубже. Чувствую, спина-то у меня наверху, думаю, что бесполезно землю рыть, наверное, видать меня немцам, дурака, видней некуда. Но я все равно рою и рою, как крот, зубами, ногтями, всем телом, вот как жить-то хотел, вот как от смерти-то прятался, и не дышу совсем. Грязюки наглотался, затаился, слышу ржанье лошадей и голоса, считают: "айн", "цвай", ищут, где же "драй", третий. И мне, хоть язык-то немецкий в школе учил я плохо, казалось тогда, что я все понимаю, что они все знают, видят, но смеются, чтобы себе продлить удовольствие, а мне - мучение. И в то же время какая-то смутная надежда не покидала меня. Я, неверующий, вдруг вспомнил про Бога и стал молиться: "Господи, помоги, сокрой, утаи, чтобы только копытом или ногой не наступили".
Сколько пролежал в земле - не знаю, но когда вылез, солнце уже садилось. Тихо. Немцы ушли, кругом - ни души. Товарищи мои мертвые лежат, оружие у них забрали. Говорят, Бога нет. Но есть какое-то чудо, судьба. Улыбнулась она мне тогда. И когда про геройство пишут или в кино показывают, читать и смотреть мне не хочется. Было, конечно, и геройство, и храбрость, но как-то не так, как это показывают, выходило все как-то ненароком, неожиданно, самотеком, ведь все жить хотели на войне".
Такой рассказ солдата разве можно забыть?
* * *
Я люблю сыновьей любовью старых солдат той Великой войны. Все меньше и меньше остается их на земле. Они теперь больше встречаются в книгах, кино, мемуарах... И теперь, по прошествии многих лет, когда сам не молод, трудно мне видеть их морщинистые лица, в жилистых узлах руки, потертые кителя с орденами и планками наград. Страдаю, кода вижу бывших фронтовиков на митингах с портретами Сталина. Как же плохо ветеранам жить, если сталинское время с лагерями, тюрьмами, карточками на хлеб, голодом кажется им хорошим. Советский Союз не обеспечил им достойную старость. И страны той больше нет, которую отстояли они со словами: "За Родину! За Сталина!"
Умирают ветераны, все больше вокруг себя вижу людей, которые не знают ужасов войны, не понимают, от какой беды спасли их солдаты Отечественной. Ведь немцы стояли в Красной Поляне, с ее холмов собирались обстреливать Москву из крупповских дальнобойных пушек. Их танки, прежде чем их подбили, прорвались однажды к Химкам, откуда по прямой двадцать километров до Кремля! Какой подвиг совершили наши люди, разгромив сильнейшую в мире фашистскую армию. А многие молодые даже не знают, когда празднуется День Победы.
Солдаты Отечественной войны... Достойны ли мы их героизма? Не забываем ли мы суть их подвига - жертвенности во имя нашего будущего? Забываем! Что это: неблагодарность потомков, закон истории? Великие события постепенно преображаются в памяти последующих поколений, становятся забавной картиной, вызывающей любопытство, но не горячее переживание, сострадание и сочувствие.
Тогда, в дни моей молодости, воспоминание о войне все еще было свежо, не затрепано, поражало в самое сердце. Потому сегодня не могу читать сочинений типа "Приключения солдата Ивана Чонкина". Народная, священная война - не повод для смеха и ерничества.
* * *
