Через два или три года я узнал, что в первом варианте этой песни у Окуджавы был ещё один куплет, который он быстро вычеркнул и больше не пел, не пел и на этой пластинке:
Если бы я знал эту строфу тогда! Ведь именно в этой свободе нам и было отказано. Не было у нас свободы «не спать ночей» — на ночь Мария улизнула в гостиницу, а что ей оставалось делать? И где была моя свобода «бить посуду»? Как мне было освободиться настолько, чтобы, вместо наговаривания гадостей Марии, вместо выплесков злобы, порожденных ревностью и отчаянием, начать хватать об пол тарелки, чашки — все, что угодно — и заорать на нее: «Все! Что бы ни было, а ты от меня не уходишь! Я тебя не отпущу!» Возможно — да что там «возможно», скорее всего — вся наша жизнь сложилась бы иначе, потому что на такой призыв она бы откликнулась. И будь у меня «свобода выбрать поезд» — я бы ещё в то время выбрал поезд «Москва-Варшава».
Но — «нас с детства обделила гармонией природа».
Однако — «есть высшая свобода и мы идем за ней». Я иду за ней, сегодня и сейчас, с томиком Ронсара под мышкой — издание восемнадцатого века, только что выловленное в «Мекке букинистов» — и до «высшей свободы», до фонтана со статуей Прозерпины, мне осталось всего несколько шагов…
Каким же долгим оказался путь к этой «высшей свободе»! Хотя, кто знает, возможно, все правильно, потому что, не пройди я сквозь все, что подстерегало меня впереди, не пройди я эти двадцать лет, я бы не только не смог прийти к этой «высшей свободе», но и не узнал бы её, когда она мне встретилась.
Поэтому, можно считать, все, что я совершил на тот Новый год, было необходимым этапом на моем пути.
Пластинка оказала на меня странное воздействие. Возможно, в сочетании с известием о беременности Марии. Боль сделалась нестерпимой, и я мечтал уничтожить эту боль, выдрать её из себя.
«Жовнежу быв з папьеру…»
«Надо убить эту любовь.»
«Ты не знаешь, какая боль…»
«Не знаю.»
Этот приступ боли перерос в приступ ненависти. Я ненавидел Польшу, все польское, я ненавидел Марию, я думал о том, каких любовников она заведет там, в Варшаве, после рождения ребенка… Что она не сможет прожить без любовников, я не сомневался. Потому что… Да, в тот момент я видел её вероломной настолько, насколько может быть вероломной только соплеменница Марины Мнишек. Вероломной, как Каролина Собаньская, агент Бенкендорфа, которая спала с Пушкиным и Мицкевичем, чтобы докладывать Третьему Отделению их самые заветные и потаенные мысли.
А Пушкин — в то время, когда уже знал об этом! — взял и подарил берет Каролины Собаньской своей Татьяне:
Почему Татьяна Ларина, «гений чистоты», была увенчана беретом великосветской провокаторши и доносчицы?
Одна из загадок Пушкина, на которые вряд ли когда найдется ответ.
Пушкин сам предлагает ответы на загадки. Перечти я в тот момент «Будрыс и его сыновья», я бы, возможно, постиг истину. Но понадобился долгий и трудный жизненный опыт, чтобы я, только недавно, разглядел простую тайну этой баллады.
«Три у Будрыса сына, как и он, три литвина…»
Почему надо подчеркивать очевидную истину, что у отца-литовца сыновья — тоже литовцы?
А?
В этом-то все и дело!
Но тогда я об этом не думал. Тогда я принял свое решение и договорился с Наташей — так звали племянницу декана (и мою будущую жену, можно и сейчас об этом сказать) — что на Новый год в нашу студенческую компанию мы отправимся вместе. Что такая договоренность означала, объяснять не надо.
Собрались мы у одного парня с итальянского отделения — пассия у него была у нас, в группе с профильным французским, его «предки», как тогда говорили (по-моему, и сейчас так говорят, да?) отвалили на дачу, и он предложил собраться у него, чтобы новый год встретить с Татьяной, и чтобы ему не пришлось никуда тащиться вслед за ней.
