- Настоящая или фальшивая. "Я же фальшивлю, когда говорю с мужем, который, как мне сказали, мне изменяет". Это в старом спектакле "Океан" (он уже не идет). Да, я медсестра. Он - капитан третьего ранга. У нас две девочки. Но мне сказали это... (Шепотом и с болью.) И мои чувства - подлинные они или нет? Я ходила за медсестрой из поликлиники трое суток. Сидела на приеме. Потом бежала с ней за детьми: одного из сада забирали, другого - из школы. По магазинам. Потом вместе стирали, вместе готовили. Я трое суток прожила ее жизнью.
- Не понимаю, Людмила Ивановна, а зачем?
- Я пришла в поликлинику и сказала: "Хочу знать, что у вас за профессия". И еще - почему он разлюбил медсестру и изменял ей. Также я ходила в суд, когда играла судью в спектакле "Ковалева из провинции". Почему я ходила к судье? Я хотела понять, как судят человека, и некоторыми судами была возмущена. Я нашла сороколетнюю судью. Пришла на первый процесс (ужасно неправильно судит), на второй, третий. "Я хочу понять, - сказала я удивленной помощнице судьи, почему и как рождается приговор?" Я спорила по трем процессам. А судья мне сказала, что только десять лет можно быть судьей, дальше сердце черствеет.
Она же мне сказала: "Помните: от сумы и от тюрьмы не зарекайся". Это правда. Вы вышли из дома, все было прекрасно, но дом сгорел. Все надо начинать с начала. Сума. Дальше: ехал по улице прекрасный человек, задавил пусть пьяного, но задавил. Все - тюрьма. И вот когда я играла судью, я хотела, чтобы люди поверили, что я способна или имею право судить человека.
- Что за допотопный метод? Ведь есть же воображение актера, другие приемы... Чтобы играть проститутку, вовсе необязательно ходить в публичный дом. Или как?
- Станиславский говорил, что если у талантливого человека отличное воображение, то, не будучи проституткой, ему легко представить, как она вела бы себя в предлагаемых обстоятельствах. Он был прав. А мне этого было мало. Вот мало (очень твердо). Я бы, конечно, не пошла в публичный дом, ибо я умею наблюдать. Слышали такое выражение "б-ь по-монастырски"? К нам однажды пришла в театр такая: белый воротничок, почти школьное форменное платье... Знаете, у меня такой зоркий глаз. Такая интуиция, с которой мне трудно жить. Я, к сожалению, не обманываюсь. Я хочу обмануться (очень твердо), но... Я начинаю наблюдать, как она разговаривает с мужчинами, как она смотрит, чем завлекает.
А было такое - сказала Сереже, что не готова сниматься в сцене, когда у меня отнимают сына (речь идет о картине "Помни имя свое". - М.Р.), и я не могла это представить. И тогда я нашла сторожа в концлагере, где мы снимали, и он мне открыл какой-то барак, где были свалены горы детских башмачков. И всю ночь (плачет)... всю ночь я рассматривала детскую обувь: стоптанную, с запекшейся кровью, новенькую. Башмачки из всех стран. Я старалась угадать, кому принадлежали ботиночки - мальчику, девочке, сколько им было лет и сколько они пробыли в концлагере до своей гибели... Наутро, когда я услышала по мегафону: "В барак, на съемку", я сказала: "Сегодня я могу сниматься, я сыграю, как у меня отнимали сына"...
- А куда в таком случае вы ездили наблюдать английскую королеву?
- Вот здесь, когда я все о ней прочла, включилась мое воображение, моя интуиция. Я все время искала субъективную правду и хотела понять: а как бы я вела себя в этой ситуации? Я искала общее в наших судьбах. У нее было горькое детство (Тауэр, казнь матери), у меня - тоже невеселое, хотя казни матери я не видела. Я нашла много смыканий. Я так много захотела сказать людям...
Она была великая королева, но глубоко несчастная женщина. И вот пока я не почувствовала ее боли (почти плачет), я не могла играть и репетировать. Андрей Попов говорил: "Людмила, с тобой нельзя репетировать. Вечером спектакль. Надо беречь силы, как бережет их Зельдин. А ты так подлинно существуешь, что и я вынужден затрачиваться, а ведь мне вечером на сцену выходить".
- А у вас остаются силы?
- А как же, а как же. Я не знаю только, где я их достаю. Я утром встаю, пока раскачаюсь, пока сделаю свою гимнастику. Я же в балетной школе до пятнадцати лет училась, у меня хореографический станок: сначала так, потом на приседаниях (больше всего потрясает нога, которая под прямым углом резко взлетает к голове). Двадцать минут мне хватает, чтобы я стала мокрой, затем душ, не горячий, прохладный. Выпила кофе - и побежала. Вот мое утро.
- Вы можете себе представить, как чувствует себя журналист, которому вы говорите: "Но о белых пятнах в жизни я говорить не буду"?
