- Но вы тоже должны меня понять. Если бы это была исповедь... (А я пишу исповедь о моих взаимоотношениях с партнерами, о том, что я вижу, как бывает больно.) При том, что люди меня считают счастливой. (Быстро, почти без пауз.) А я и есть счастливая - у меня замечательный муж, сыночек хороший, у меня были прекрасные мама и папа... Но дело в том, что я не люблю исповедальных интервью. Это все равно, как я ненавижу женщин, которые рассказывают о своей близости с мужчинами. Я презираю их. У меня есть мой кусок галактики. На земле мне будет полагаться всего полтора метра. А там (палец вверх) у меня никто не отнимает кусок моей галактики. И вот ей (переходит на шепот) я буду шептать и говорить про себя. Потому я пишу, ни для кого, и никому не отдам, и сожгу рукопись в конце концов.
- Но ведь исповедь предполагает раскаяние в грехе. А они, как и у каждого человека, есть и у вас.
- Да, как у каждого. Нет греха перед мужем, но столько цинизма кругом, что мне не поверят. Но я гордая и не могла допустить, чтобы за его спиной смеялись. Я помню, как наш артист Сошальский однажды сказал: "Ты не изменяешь своему Сереже. Тебе некого будет вспомнить перед смертью". - "Почему? Я буду Сережу вспоминать". Он махнул рукой и пошел. Моя вспышка, я закричала на мужа - это грех. Но мое достоинство заключается в том, как он говорит, что я тут же прошу прощения.
- Ваша профессия, вернее, ее природа - греховна. Артисты наблюдают друг друга из кулис, ревниво следят друг за другом. Это такое рождает в их душах...
- Когда мне было одиннадцать лет, я прибежала к маме зареванная: "У Тани новое платье, а я хожу вся штопаная-перештопаная". Вот тогда (качает головой) моя мамочка впервые в жизни ударила меня по щеке, вот так. (Удар рукой наотмашь рассекает воздух. Слезы.) "Ты не радовалась, что ей купили новое платье, ты (резкое ударение на "ты"). Ты плачешь, значит, ты дрянь".
- И с тех пор вы ни разу не испытали подобного чувства к коллегам?
- Если вы напишете, как я скажу, - "нет" - циники не поверят. Я не понимаю, что такое белая или черная зависть. Я могу сказать (с восторгом): "Как она сыграла эту сцену!" Я буду смотреть ее семь, десять раз, чтобы понять, "как". Восемнадцать раз я сидела возле дирижера и смотрела, как играет Доброжанская. Сейчас почему-то никто из молодых не ходит смотреть старших коллег.
Иногда мне говорили: "Это не твоя роль. Тебе дали несчастную женщину в спектакле "Орфей спускается в ад", а ты такая благополучная". Значит, если я кажусь благополучной, это счастье. Слава Богу, что они так думают. И поэтому я хочу, чтобы во мне осталось то, что я не хочу отдать людям. Ведь в жизни каждого человека, и в моей тоже, есть не только радость.
Я не хочу вам рассказывать, как я билась головой о водосточную трубу и рыдала.
- Вас предали?
- (Не слышит.) ...В ту ночь привели меня в храм, далекий отсюда. Видимо, я так рыдала, что ко мне подошел священник и спросил: "Что с вами?" Я рассказала. Он благословил меня и обещал молиться. Если можно, не пытайте меня. (Становится очень тихо.)
- Извините меня, если я заставила вас страдать. Мне бы не хотелось говорить с вами о Театре Российской армии, где дела не так уж чтобы... Я хочу спросить: у вас, как у актрисы армейского театра, какое звание? Полковник?
- Нет у меня никакого звания, я только народная артистка. Но если бы такая градация в театре существовала, то я была бы маршалом. Даже не генералом. Мы называемся служащими Советской Армии. Зарплата - актерская. Нам не платят "за звездочки", нет и надбавок. Я не тщеславный человек, я не просила этих званий (заслуженная и народная). Когда мне дали "Народную СССР" за картину "Помни имя свое", я поняла, что что-то произошло, увидев глаза мамы, наполненные слезами. До этого я звания воспринимала как еще один камень, положенный на твои плечи. Зрителям-то плевать, какой ты артист, народный или антинародный. Выходите на сцену и будьте любезны играть. Раньше за звание что-то прибавляли, сейчас смешно об этом говорить.
Но не надо этого касаться. Люди живут еще хуже. Когда я вижу этих несчастных стариков, которые на ладошках считают копеечки, чтобы купить батон... то я не имею права жаловаться, понимаете?
Но я все-таки верю, - многое будет пересмотрено, что-то измениться... для народа!!! Вот почему я так безумно люблю Елизавету, которая думала о своем народе. Она издала все законы, по которым до сих пор живет Англия, не имея Конституции. Она - не Екатерина, она выше. Вот если бы наши руководители думали о народе... Многое было бы по-другому.
- Скажите пожалуйста, товарищ маршал, как вы думаете, удачно бы сложилась судьба Людочки Касаткиной, если бы она начинала сейчас, когда для молодых актеров очень тяжелое время: в кино не снимают, а спектакли делают только со "звездами"? Как вы думаете, нашлась бы в искусстве клетка с тиграми, в которую бы она вошла дрессировщицей, а вышла - кинозвездой?
- Я уверена, что какая-то работа была бы сделана. И ее бы заметили.
