Но не о роли кинематографа в формировании патриотического сознания хочется говорить в живописном маленьком Кракове, а о причудах и заворотах актерской судьбы. Судьба Александра Домогарова - идеальный пример ее непредсказуемости, фатальности и прочих паранормальных явлений. Вот поди ж ты - целых двенадцать лет служил артист Домогаров в театре Армии - красивый, фактурный, хорошо пел, переиграл всех героев-любовников. Но несмотря на всю его мужскую харизму, публика сохла по другим, тем, кто уже мелькал в чахлом кино постперестроечного периода или работал в популярных театрах вроде "Ленкома" или "Табакерки".
Так бы и трубил в армейском театре артист Домогаров, если бы его не позвали в театр им. Моссовета на замену в какой-то спектакль, а режиссер Житинкин не утвердил его на роль Марата в спектакле "Мой бедный Марат". К этому же времени случился телесериал "Графиня де Монсоро", и кассета абсолютно случайно попала к польским агентам, которые день и ночь искали артиста на роль Бохума для фильма "Огнем и мечом".
Самое интересное, что эта видеокассета была пристегнута как бедная родственница к солидному видеопортфолио молодых звезд российского театра Певцова, Лазарева, Безрукова и кого-то там еще.
- Слава богу, у меня, кажется, есть Бохум! - воскликнул корифей польского кино Ежи Хофман, посмотрев последнюю кассету, в которой уже не надеялся ничего найти. Так с точки "Огнем и мечом" начался неожиданный и взрывной виток в карьере Домогарова. Он стал национальным героем Польши, снялся еще в одной польской картине и в шведском детективе. Ходить по Кракову, Варшаве и другим городам с ним опасно. Даже в самом, по нашим понятиям, захолустье, в Татрах на него бросаются и просят автографы. С ним снимаются на фото все, кому не лень члены профсоюза, пенсионеры, местные пионеры - харцеры. Стоя в очереди к нему за автографом, они не знают, что он уже не Бохум, а Макбет.
IV
- Саш, поработав в другой стране, скажи: есть разница между нашими актерами и их?
- Нет, во всяком случае в Польше. Вот мы сидим вчера в буфете, перекур по время репетиции. Я, Данута Стенка (леди Макбет) и Дункан - Славомир Сосниер. Данута говорит:
- Господи, почему я не осталась учительницей русского языка. Сейчас бы жила как все люди.
И закурила.
- Почему я бросил торговать мебелью и вернулся в этот чертов театр. Дела шли хорошо, - говорит Славомир.
А я думаю, какого черта мне не сиделось в Москве: работы по горло и в театре, и в кино. А тут как м... долблю польский. Но кто хоть раз понюхал кулисы, отсюда не уйдет. Нет, ничем не отличается польский артист от нашего. Все то же.
V
И вот Макбет. Весь затянутый в черную кожу - штаны, высокие ботфорты, рубаха. Поверх кольчуга из стреляных гильз. Костюм на все 20 кг тянет, отчего с первых минут артист становится мокрый, как мышь. Небрит. В луче света. Первые слова:
Война уж кончилась.
Идем домой навстречу...
Разумеется, по-польски. И по выражениям лиц польских граждан, в зале можно прочесть: "В кино-то тебя дублировали, а вот каков ты на сцене? Ну-ка, ну-ка..."
Макбет Домогарова - сильный в пластике и словах. Страх неувязок между языком и образом у генерала-убийцы не найти, как прокламации у опытного подпольщика. Макбету сказали: "Парень, бери власть". И он ее хочет. Так хочет, что не скрыть желания.
А тут является его леди - такая же яростная и страстная, как бензин к его пламени. Эта парочка друг друга стоит. По-актерски красивы оба и хорошо смотрятся. Режиссер Вольдемар Смегашевич, приглашенный на постановку из Варшавы, никакими внешними эффектами решил не поражать публику, оставив на ее суд только внутренние взаимоотношения героев и страсть. Временами страсть становится синонимом секса.
Вот сцена перед убийством Дункана. Леди - грациозна, как кошка, с острым профилем в обрамлении рассыпающихся черных кудрей. Она говорит о власти с вызовом, и в ее интонациях, голосе страсть обладания: властью, мужем, телом всем миром. Плюет Макбету в лицо в ответ на его нерешительность. Он отвечает пощечиной. И вот они уже на полу слились в экстазе - клубок змеиный, сексуальный. Этот секс окажется убийственным для всех.
Дальше не будет ни одной сцены близости, а напряжение этого момента беззвучным лейтмотивом пройдет через весь спектакль. Зал в напряжении, и только один человек в зале не потеряет рассудок - это училка Юстина. Она зафиксирует, что дважды ее русский ученик Домогаров соврет в слове "каждэго", поставив по-русски ударение на первый слог вместо предпоследнего. И что у него плохо выходит твердое "ч".
VI
Леди Макбет, уходя со сцены после своей "смерти", в темноте звезданулась об трубу. Левый глаз артистки Стенки сразу заплыл, и гримерша час после спектакля делала ей примочки. Бывшая учительница русского языка, а теперь одна из самых популярных польских актрис смеется, глядя на меня в зеркало, и говорит, что по-русски хорошо понимает, а размовяет (говорит) - совсем никак. Из ее польского с перековерканным русским мне удается понять:
1. Что своего партнера она как будто давно знает.
