– Там будет видно, – молвил рассеянно следователь. – Сейчас важно найти следы вашего Ганса.
– Архивы приюта не сохранились, – предупредил его Эдер. – В конце войны нацисты все уничтожили.
На следователя пессимизм Эдера не произвел впечатления.
– В нашем бюрократическом государстве, – поучающе поднял палец Вессель, – ничего не пропадает. Надо только уметь искать.
Он закрыл свой портфель и вышел.
– Рюмочку чего-нибудь покрепче? – предложил Эдер доктору Гебхарду.
– Не откажусь. Я должен был участвовать в земельном съезде врачей, выступать, но теперь вынужден все отменить, – пожаловался Гебхард. – Выступление мне сейчас не по силам.
Эдер вернулся с бутылкой французского коньяка и тремя рюмками.
– Я уже забыл, когда Берфельде стал главным врачом?
– По-моему, в сорок седьмом году. Сначала у него были какие-то недоразумения с оккупационными властями.
– Почему? – насторожился Эдер. – Он не служил ни в армии, ни в СС.
– Не знаю, – ответил Гебхард. – Я никогда его не спрашивал. Наверное, напал на слишком рьяного антинациста. Тогда же было настоящее сумасшествие, хватали и виновных, и невиновных.
– Но, в конечном счете, все уладилось?
– Да, он прошел денацификацию и получил право работать. В Кельне не захотел остаться, перебрался сюда.
Гебхард налил себе еще коньяку.
Заскрипели ступеньки лестницы, ведущей наверх. Черил проснулась и присоединилась к мужчинам.
– Мы разбудили вас, – с сожалением сказал Гебхард.
Пока Мариссель излагал ей события прошедшей ночи, Эдер приготовил завтрак.
– А что это за приют Ахенхоф? – спросила Черил.
– Он существовал здесь с начала века. Для детей, родившихся психически неполноценными. В основном это были сироты или те, кого родители не могли или не хотели воспитывать.
– И что стало с приютом?
– Нацисты уничтожили. В рамках программы эвтаназии.
– А-а, – протянул Гебхард. – Дурацкая идея. И всех детей?..
– Удалось спрятать лишь нескольких, кого согласились взять крестьяне из округи.
– Так этот ваш Ганс – мститель за убитых детей, так, что ли? – пробормотал Гебхард. – Но при чем здесь Берфельде? Разве он работал в приюте?
– Нет, Берфельде в приюте не было, – ответил Эдер. – И я до войны никогда не слышал его имени.
– Фантастическая история, – пробормотал Гебхард. – Пойду-ка я домой, а то окончательно сойду с ума. А вдруг этот ваш Ганс ополчился на всех врачей? Впору и мне просить защиты у полиции.
Эдер проводил его и вернулся.
– Господин Эдер, простите меня за болтливость, – произнес Мариссель. – Это я рассказал о вашем «видении»…
Эдер отмахнулся:
– Вам не о чем сожалеть. Какие тут секреты в такой ситуации.
– То, что вы рассказали о детском приюте, это и в самом деле так ужасно? – запинаясь, задала вопрос Черил. – Нацисты убили всех детей? Просто потому, что они больные?
Эдер кутался в теплую куртку, ему явно нездоровилось.
– Приютом занималась зондеркоманда СС. У нее был приказ – уничтожить всех, чье существование вредит нравственному и физическому здоровью нации, как тогда говорили. А люди вокруг… Немецкий народ был равнодушен к судьбе детей-калек.
– Я работал тогда в кельнском епископате, – продолжал Эдер. – Я ушел из школы, потому что не мог преподавать то, что требовали нацисты. Проповеди нашего епископа, человека мужественного и честного, произвели на меня впечатление. Я подумал: вот человек, рядом с которым я должен быть в такое время. Он, не скрываясь, говорил о своей оппозиции режиму.
В начале сорокового года эсэсовцы потребовали выдать им тридцать детей-калек. Они подогнали к приюту серый автобус с занавешенными окнами. Эти автобусы, использовавшиеся зондеркомандами, принадлежали нацистской организации «Бесплатная перевозка больных». Директор не отдал детей, и епископ его поддержал. Эсэсовцы уехали. И мы успокоились, решив, что дети спасены.
Разумеется, мы недооценили силу и настойчивость партийного аппарата. По распоряжению партийной канцелярии в приют прислали анкету. Каждый воспитанник должен был пройти планово-экономическую регистрацию. В анкете были два главных вопроса: диагнозы больных и их расовая принадлежность. Директор приюта скрывал у себя нескольких еврейских детей, и нацисты узнали об этом: ведь в приюте работали не одни праведники.
Наибольшей опасности подвергались самые беспомощные и неработоспособные обитатели приюта. Тогда директор собрал всех нас, кому он доверял, и попросил написать новые истории болезни. Мы сидели всю ночь, и к утру больничные карты были исправлены в пользу несчастных детей. На основании новых больничных карт мы ставили в анкетах спасительные пометки: «условно работоспособен», «способен к обучению». Но и эта победа была недолгой.
В конце концов, нацистам просто надоело с нами возиться. Эсэсовцы явились в приют и вывезли всех, кого сочли недостойными жизни. Воспитательницы рассказывали мне потом, что дети, даже не понимая, что именно их ждет, уезжали с криком и плачем.
Мальчики постарше срывали со стен портреты Гитлера и топтали их ногами. Воспитательницы, плача, увязывали им узелки с одеждой и упаковывали игрушки, хотя было ясно, что игры для этих детей закончены навсегда.
